Женская лирика - Елена Генриховна Гуро

Сердце материнское поёт?

Оттого такая милость взора

И лицо, застывшее от слёз,

Что безумье муки и позора

Не к тебе ли удручённый нёс?

«Моей лодке куда причалить…»

Моей лодке куда причалить?

Мне заказаны все пути.

От себя и своей печали

Не могу никуда уйти.

На груди золотистой Волги,

В благовонных садах Баку,

На каспийских зелёных волнах

Я встречала свою тоску.

Сдавит сердце рукой знакомой

И разбудит былое вновь.

И опять… Анфилада комнат…

На полу у порога кровь…

И удушливо пахнет порохом,

И нельзя никуда прилечь —

И ни звука кругом, ни шороха,

Только крест нагоревших свеч.

«За стеной звереет стужа…»

За стеной звереет стужа,

Старый пёс лежит у ног —

Я в глубоком кресле туже

Завернусь в большой платок.

Хорошо у печки жаркой

Утонуть в чужих стихах

И с божественным Петраркой

Перекликнуться в веках.

И ронять за словом слово,

И в безмолвии опять

Самоцветы Гумилёва

До утра пересыпать.

А потом, под звон далёкий,

Затерявшийся в окне,

На постели одинокой

Слушать музыку во сне.

Прожекторы

Осенним вечером зажглись бокальчики

Над зыбкой грудою свинцовых вод.

И дети старые играют в зайчиков,

А стены детской – небесный свод.

Сегодня пригород ревел заводами

В больном молчании бездымных труб.

И будут улицы к ночи голодными

И пулемётами – стучать к утру.

Скупые бусины дождя повторного

Замоют красное на гранях плит…

Смотри: над городом идёт история

И небо огненной рукой сверлит.

Смотри: чудовище проклятьем зачато,

Седыми пальцами на нас ползёт…

Ах, дети старые играют в зайчиков,

А стены детской – небесный свод.

Последнее

Вот наконец последняя страница.

Тетрадь закончена. Слова легли.

Пять долгих лет короткой вереницей

По ним тяжёлой поступью прошли.

Теперь они лишь в память о поэте

Найдут покой под крышкою стола

И будут ждать ещё десятилетья,

Пока для них не разорвётся мгла.

Так много песен в той же спит могиле,

И будет их немало впереди…

Они, как птицы золотые, жили

И пробуждались вновь в моей груди.

И ты жила, движеньям сердца вторя,

Тетрадка обречённая, прости…

Ты много раз моё видала горе

И помогла его перенести.

Теперь усни с подругами своими.

Не всё ль равно, когда придёт черёд,

И позабытого поэта имя

Могильный прах, воскреснув, отряхнёт.

София Парнок

В форточку

Коленями – на жёсткий подоконник,

И в форточку – раскрытый рыбий рот!

Вздохнуть… вздохнуть…

Так тянет кислород,

Из серого мешка, ещё живой покойник,

И сердце в нём стучит: пора, пора!

И небо давит землю грузным сводом,

И ночь белесоватая сера,

Как серая подушка с кислородом…

Но я не умираю. Я ещё

Упорствую. Я думаю. И снова

Над жизнию моею горячо

Колдует требовательное слово.

И, высунувши в форточку лицо,

Я вверх гляжу – на звёздное убранство,

На рыжее вокруг луны кольцо —

И говорю – так, никому, в пространство:

– Как в бане испаренья грязных тел,

Над миром испаренья тёмных мыслей,

Гниющих тайн, непоправимых дел

Такой проклятой духотой нависли,

Что, даже настежь распахнув окно,

Дышать душе отчаявшейся – нечем!..

Не странно ли? Мы все болезни лечим:

Саркому, и склероз, и старость… Но

На свете нет ещё таких лечебниц,

Где лечатся от стрептококков зла…

Вот так бы, на коленях, поползла

По выбоинам мостовой, по щебню

Глухих дорог. – Куда? Бог весть, куда! —

В какой-нибудь дремучий скит забытый,

Чтобы молить прощенья и защиты —

И выплакать, и вымолить… Когда б

Я знала, где они, – заступники, Зосимы,

И не угас ли свет неугасимый?..

Светает. В сумраке оголены

И так задумчивы дома. И скупо

Над крышами поблескивает купол

И крест Неопалимой Купины…

А где-нибудь на западе, в Париже,

В Турине, Гамбурге – не всё ль равно? —

Вот так же высунувшись в душное окно,

Дыша такой же ядовитой жижей

И силясь из последних сил вздохнуть, —

Стоит, и думает, и плачет кто-нибудь —

Не белый, и не красный, и не чёрный,

Не гражданин, а просто человек,

Как я, быть может, слишком непроворно

И грустно доживающий свой век.

«Высокая волна тебя несёт…»

Высокая волна тебя несёт.

Как будто и не спишь – а снится…

И всё – хрустальное, и хрупкое… И всё

Слегка струится.

О, как высок над головой зенит!

Как в дни блаженные, дни райские, дни оны.

И воздух так прозрачен, что звенит

Стеклянным звоном.

И в эти светы, отсветы, свеченья,

И в эти звоны звуковых течений

Ты проплываешь, обворожена,

Сама уже – и свет – и звук – и тишина.

«Мне кажется, нам было бы с тобой…»

Мне кажется, нам было бы с тобой

Так нежно, так остро, так нестерпимо.

Не оттого ль в строптивости тупой,

Не откликаясь,