Демон. Поэмы - Михаил Юрьевич Лермонтов

великом восторге от стихотворения Лермонтова, находил, что его непременно надо печатать, и дал… письмо к министру народного просвещения. Уваров нашел, что цензор был прав в своих опасениях, но разрешил печатание на своей ответственности, не позволив, однако, ставить имени Лермонтова»10. Эти мемуарные сведения Краевского подтверждаются цензурными документами, в свое время опубликованными Николаем Здобновым11: из них следует, что поэма не была одобрена ни самим цензором, ни петербургским цензурным комитетом, но была дозволена лишь «по разрешению… господина министра народного просвещения».

Цензурные злоключения «Песни», по всей видимости, повлияли и на издательскую судьбу другой поэмы Лермонтова, увидевшей свет в том же 1838 году, — «Тамбовской казначейши». Она была напечатана в журнале «Современник», который после смерти Пушкина выпускали его друзья — Жуковский, Вяземский, Плетнёв, Одоевский — при участии Краевского. Рукопись поэмы Лермонтов, уже вернувшийся с Кавказа в Петербург (по дороге в лейб-гвардии Гродненский гусарский полк, квартировавший в Новгороде), отдал Жуковскому, который, по словам Лермонтова в письме к Марии Лопухиной, поэму одобрил, «понес ее к Вяземскому, чтобы прочесть вместе»12, и предназначил в ближайший номер «Современника». Однако, как вспоминал все тот же Краевский, Жуковский «некоторые стихи переделал и дал им другое значение, а кое-что выпустил»13 — в том числе, по-видимому, имея в виду потенциальные сложности с цензурой. Хотя архивные свидетельства о цензурных претензиях к «Тамбовской казначейше» до сих пор не были обнаружены, неавторские (и, скорее всего, именно цензурные) изъятия в поэме налицо — начиная с заглавия и обозначения места действия. В «Современнике» Тамбов обозначен как «Т…», а сама поэма носит название «Казначейша». В воспоминаниях Ивана Панаева, соредактора «Современника» уже в другую, некрасовскую эпоху, есть колоритный эпизод, хотя и неточный в деталях, но ярко рисующий впечатления автора от искаженного текста «Казначейши»:

Он [Лермонтов] держал тоненькую розовую книжечку «Современника» в руке и покушался было разодрать ее, но г. Краевский не допустил его до этого. — Это чорт знает что такое! позволительно ли делать такие вещи! — говорил Лермонтов, размахивая книжечкою… — Это ни на что не похоже! — Он подсел к столу, взял толстый красный карандаш и на обертке «Современника», где была напечатана его «Казначейша», набросал какую-то карикатуру14.

Рукописей поэмы не сохранилось, за исключением набросков посвящения, а потому в современных изданиях точно так же сохраняются пропуски текста (кроме связанных с Тамбовом). Павел Висковатов, один из ранних исследователей и комментаторов сочинений Лермонтова, в своем издании восстанавливал часть купюр со ссылкой на сообщение родственника и друга Лермонтова Акима Шан-Гирея (например, в строке 27: «Там зданье лучшее острог» или в строке 467: «Увы! молясь иной святыне»)15, однако позднейшие текстологи справедливо не решались вносить дополнения в лермонтовский текст по такому недостоверному, «устному» источнику.

Александр Пушкин{7}

Вмешательства цензуры не избежала и последняя напечатанная при жизни Лермонтова поэма «Мцыри», вызвавшая нарекания со стороны вообще-то очень вдумчивого и либерального цензора Александра Никитенко. Его внимание привлекли фрагменты, где герой-послушник высказывает неортодоксальные и в этом смысле дерзкие желания. Так, Никитенко, не сомневаясь, вычеркнул отрывок из 25-й главки, где Мцыри говорит о готовности променять «рай и вечность» на несколько минут возвращения на родину:

Но что мне в том? — пускай в раю,

В святом, заоблачном краю

Мой дух найдет себе приют…

Увы! — за несколько минут

Между крутых и темных скал,

Где я в ребячестве играл,

Я б рай и вечность променял.

Помимо этого, Никитенко представил на рассмотрение цензурного комитета еще один фрагмент (из 3-й главки) об одной, но пламенной страсти Мцыри, которая звала его мечты «От келий душных и молитв / В тот чудный мир тревог и битв, / Где в тучах прячутся скалы, / Где люди вольны, как орлы». Цензурный комитет последний фрагмент признал позволительным к печати16. А на запрещение первого отрывка, конечно, более сомнительного с религиозной точки зрения, по всей видимости, повлиял и предыдущий цензорский опыт Никитенко. За несколько лет до цензурования «Мцыри» он пропустил в печать стихотворение Виктора Гюго «Красавице» в переводе Михаила Деларю, построенное на той же метафоре обмена небесного на земное («Я отдал бы прохладу райских струй <…> За твой единый поцелуй!») — и был за этот кощунственный недосмотр посажен на гауптвахту.

Сходные проблемы со светской и духовной цензурой, разумеется, ожидали и другую позднюю поэму Лермонтова — знаменитого «Демона», — которую он тоже хотел провести в печать. Как в свое время указал Вацуро17, «Демону» удалось получить цензурное разрешение в марте 1839 года, вскоре после того, как одна из редакций поэмы была представлена при дворе и прочтена императрице Александре Федоровне, жене Николая I. Однако, несмотря на цензурное разрешение, Лермонтов поэму так и не опубликовал — может быть, потому, что цензура потребовала значительных изъятий, а может быть, потому, что с лета 1839 года сочинения, так или иначе касавшиеся духовной сферы, должны были представляться и в духовную цензуру. При повторном представлении отпечатанного текста в цензурный комитет «Демон» практически наверняка был бы послан на рассмотрение духовной цензуры и вряд ли мог быть ею одобрен. Разрешения напечатать отрывки из «Демона» смог добиться уже после смерти Лермонтова Краевский, но тоже далеко не сразу.

Как поэмы Лермонтова были приняты современниками?

Специфика публикационной истории произведений Лермонтова, в том числе его поэм, наложила неизбежный отпечаток на его раннюю литературную репутацию. В центре внимания критиков начала 1840-х годов оказались преимущественно две поэмы, включенные в сборник «Стихотворения М. Лермонтова», — «Песня… про купца Калашникова» и «Мцыри», причем первая вызывала гораздо более восторженную реакцию, чем вторая. Проникнутая фольклоризмом, «народностью», историзмом и национальным духом, «Песня» казалась гораздо более оригинальным, самобытным сочинением, чем отчетливо байроническая поэма «Мцыри». Как резюмировал эти впечатления критик барон Розен, «эти чисто русские и древнерусские звуки производят самый приятный эффект посреди европейских мелодий бейронизма»18.

Михаил Врубель. Демон сидящий{8}

Собственно стилизация, ориентация на фольклорные жанры и исторические песни (несомненный источник «Песни» Лермонтова — известный сборник «Древние российские стихотворения, собранные Киршею Даниловым», выходивший двумя изданиями — в 1804 и 1818 году) критиков не смущали. Напротив, в «мастерском», то есть допускающем литературную обработку, подражании «эпическому стилю русских песен» видел несомненное достоинство поэмы строгий к Лермонтову Шевырёв: «это… не подделка, не рабское подражание, — <…> это создание в духе и стиле наших древних эпических песен»19. Более проницательный по отношению