Шторм Шарпа - Бернард Корнуэлл

— Голову выше, майор!

— Я могу побриться сам, — запротестовал Шарп.

— Тогда вам следовало это уже сделать! Но сейчас именно я побрею вас!

Она брила его деликатно. Стальная бритва скользила по подбородку и шее, а затем она ополоснула его лицо водой с лимонным соком. Вытерев его кожу насухо, она указала на кровать.

— А теперь отдыхайте, я разбужу вас к ужину.

— Канделария, — сказал Шарп так твердо, как только мог, — я сам найду себе ужин.

Она фыркнула, насмехаясь над этим заявлением.

— И где же? Все, что вам удастся найти, лишь рыбный суп и черствый хлеб в дрянной таверне. — Она сложила бритву. — Кроме того, ваша одежда у меня. Ее стирают и штопают. Пойдете в таверну в таком виде?

Шарп усмехнулся.

— Вы победили.

— Конечно, я победила, я же женщина! А теперь отдыхайте. Постарайтесь поспать.

После теплой ванны и роскошного бритья Шарп думал, что уснет, но лишь лежал без сна на кровати, а мысли его были в смятении. Джейн, разумеется, наполняла его разум отвращением из-за своего очевидного предательства, и, хотя он пытался убедить себя, что у нее должна иметься веская причина вернуться домой, он мог подозревать лишь дурную причину, и это терзало его.

Он пытался думать о своей сильно поредевшей легкой роте и о том, какое задание для его людей готовит Веллингтон, но единственными подсказками были резкое требование его светлости задействовать именно легкую пехоту да замечание сэра Джоэла о рекогносцировке, и эти подсказки вели в тупик. А затем он задумался о том, что эта война почти закончена. Император, правда, все еще стоял во главе армии, но Франция была окружена врагами, а войска Веллингтона стояли на французской земле, угрожая рвануть на север, словно кинжал, вонзенный в подбрюшье Франции. А когда наконец наступит долгожданный мир? Что будет тогда?

У Шарпа не было никаких умений, он не владел каким-либо ремеслом и, благодаря Джейн, не было и капитала. Он дал ей доверенность снимать средства у своих агентов в Лондоне и не сомневался, что она исчерпала полностью этот небольшой счет. Так что же ему делать? Возможно, удастся остаться в армии, но он подозревал, что армии мирного времени вряд ли понадобится необразованный офицер, выбившийся из рядовых. Нет, армия наполнится привилегированными и имеющими связи, и Шарпу повезет, если он получит должность квартирмейстера в каком-нибудь береговом форте. Сурова правда, и он знал это, заключалась в том, что у него не было будущего. Половинное жалованье позволит ему пить и снимать убогое жилье, а его карьера, которой он гордился, сойдет на нет в обидах и нищете, пока Джейн, гнусная сука, будет всплывать все выше в роскоши. И эта мысль вернула его разум к страданиям из-за поведения Джейн.

Он упрекнул себя, пытаясь убедить в том, что его жалость к себе и безнадежность необоснованны, но не мог вырваться из их когтей. Он пошарил на столике возле кровати и нашел небольшую книгу, вероятно, оставленную предыдущим постояльцем. Книга называлась «Паломничество Чайльд-Гарольда», автором значился некто лорд Байрон. Дата на титульном листе указывала, что книга новая, ей едва исполнился год. Он подумал, что это может несколько отвлечь его, и попытался читать. Это оказались стихи, что уже было плохим началом, но он упорствовал.

В Элладе ты слыла неборожденной,

О муза, дочь певцов! Так много лир

С тех пор терзало слух твой утомленный,

Что не дерзну я твой нарушить мир…[15]

Он добрался до этого места, и слова превратились в бессмысленное пятно. В них не было смысла, разве что упоминание священного холма заставило его вспомнить о битве, о том, как он едва избежал удара штыком, о лице молодого француза, понявшего, что умирает, о запахе дерьма, крови и порохового дыма, о людях, зовущих матерей, корчась в агонии. Он подумал о мертвом капитане Карлайне, об умирающем Луисе Гальярдо, и глаза его наполнились слезами, когда он уронил книгу на пол. Черт побери, подумал он, он зря тратит время в этой спальне. Ему следует быть со своим батальоном, где всегда есть работа. И от этого он осознал, что работа скоро закончится миром, и у него не будет будущего, никакого. Он выругался и увидел, что солнце давно село и настала ночь. Серп луны отбрасывал серебряные блики на бесконечные волны, накатывающие на берег.

Дверь открылась, и вошла Канделария.

— Спускайтесь, — сказала она, — ужин и ваш мундир ждут. — Она поставила у кровати две незажженные свечи в высоких серебряных подсвечниках. — Надевайте халат и идемте! — приказала она.

Кухня была ярко освещена огнем и дюжиной свечей в зеркальных шандалах. Его мундир, свежевыстиранный и аккуратно сложенный, лежал на стуле рядом с высокими сапогами и палашом. Всё было начищено до блеска.

Канделария сгребла все это в охапку.

— Я отнесу это в вашу комнату, — решительно заявила она. — Если позволю вам надеть это сегодня вечером, вы отправитесь в город и будете убивать французов, а мне потом снова все чистить. Садитесь и ешьте. Вино французское, но другого не достать.

Она вышла за дверь, и Шарп сел за стол. На ужин были хлеб, масло, холодное мясо и сыр. Он чувствовал голод, но теперь обнаружил, что аппетита нет.

Он налил себе вина и выпил его, как воду, затем поковырял ветчину, холодную баранину и хлеб. Он слышал бормотание мужских голосов в глубине дома и предположил, что сэр Джоэл обедает с офицерами штаба, но у Шарпа не было желания к ним присоединяться, и, к счастью, никто не зашел на кухню, чтобы его потревожить.

Канделария вернулась довольно скоро, села напротив него и налила себе вина.

— Вы выглядите грустным, майор.

— Правда?

— И голос у вас грустный. Вы спали?

— Я отдыхал.

Канделария пригубила вино.

— Война вгоняет нас в печаль.

— Так и есть. — «В печаль его вогнала не война, — подумал он, — а Джейн».

— Если бы мой сын был жив, — сказала она, — на прошлой неделе ему исполнилось бы девятнадцать.

— Ох, Боже ты мой, — сказал Шарп, — мне жаль.

— Мой единственный ребенок, — сказала она. — Французы поставили его к церковной стене и расстреляли.

— Мне жаль, —