Путевые зарисовки - Юрий Маркович Нагибин
— А где же ваше пиво? — подозрительно спросил Деян.
— Да вот оно! — женщина извлекла из кармана плаща пузатенькую бутылку.
— Мы их нагоним, — твердо сказал Деян. — Вы узнаете машину?
— Конечно! — Женщина улыбнулась и провела ладонями по лицу, стерев с него дождь и слезы.
У нее оказалось не очень молодое, простоватое, милое лицо и зеленые глаза, слишком живые, слишком легко вспыхивающие для ее возраста и простоватости. И хотя Деян, отказавшийся от своих подозрений, быстро гнал автобус вперед, мне подумалось, что мы гонимся за призраками. Эта женщина смекнула, что попасть в «путниковский» автобус можно лишь ценой трагической истории.
А женщина, совсем развеселившись, сообщала все новые и новые подробности о «пикапе», о водителе и седоках. У «пикапа», видите ли, был порван брезент над кабиной, парни одеты в толстые хлорвиниловые куртки и джинсы, водитель щеголял в замшевой куртке, вельветовых брюках и синем берете. «Такие приличные молодые люди, сроду не подумаешь, что они жулики!» — «Как же успели вы так хорошо их рассмотреть?» — удивился я. «А я вообще памятливая. Я вот и вас теперь на всю жизнь запомню».
За то короткое время, что мы были вместе, эта памятливая женщина успела рассказать нам много интересного. В нашей программе значилось посещение сельскохозяйственного кооператива, но, пользуясь своим правом менять программу, «Путник» — туристское агентство Югославии — посещение это отменил. Не стану лицемерить, группа не пришла в отчаяние, но один из наших товарищей, видный очеркист, действительно огорчился. И когда пострадавшая произнесла заветное слово, он взволновался, как такса при виде земляной норы.
Случайная наша попутчица охотно удовлетворила его любопытство. Вступление в такой кооператив является строго добровольным. Мало того, создать новый кооператив даже при наличии самого горячего желания — не такое уж простое дело. Государство обязано обеспечить кооператив машинами, техникой, кредитами и т. п., — понятно, оно не может проявлять опрометчивости.
— Урожайность зерновых, — говорила женщина, — у нас вдвое выше, чем у единоличников. Погода в нынешнем году была чуть получше прошлого, то был скверный, скверный год, а мы взяли пшеницы по тридцать три центнера с гектара, кукурузы — по сорок. А единоличники по соседству собрали пшеницы по четырнадцать, а кукурузы — меньше двадцати с гектара. Удивительного тут ничего нет. У нас удобрений приходится на гектар в десять раз больше, а вот пашни на трактор почти в десять раз меньше…
Женщина продолжала сравнивать социалистическое хозяйство с индивидуальным, а потом вдруг сказала легким, радостным голосом:
— Да вот и они, голубчики!
В мощном свете наших фар обочь дороги возник поддомкраченный «пикап» с порванным брезентом. Возле него возились парни в джинсах и куртках из искусственной кожи, водитель в замшевом пиджаке, вельветовых брюках и синем берете катил колесо. Мы увидели все эти сразу и дружно поднялись, расправляя затекшие члены, с тем добрым и бодрым чувством, каким награждает предвкушение драки за правое дело. Но Деян, закаменев крепкой загорелой шеей, и не думал тормозить, напротив, резко прибавил скорость. «Пикап» с трудившимися вокруг него жуликами промелькнул мимолетным видением и скрылся в волглой темноте.
— Деян, остановитесь!.. Вы с ума сошли, Деян!.. Деян не отозвался, он все сильнее нажимал на акселератор. Мы поняли: уговоры напрасны, Деян считал себя ответственным за нашу сохранность. Разочарованные вернулись мы на свои места.
А вскоре Деян остановил автобус близ поста автоинспекции. Молодой красивый милиционер прогревал мотор мотоцикла с коляской, обмениваясь шутками со своими коллегами. Деян спрыгнул на землю, женщина последовала за ним, прощально помахав нам рукой. Деян что-то сказал орудовцам, женщина села в коляску, один из милиционеров занял место за спиной мотоциклиста, и глушитель стрельнул синим дымком. Я подумал о парнях на дороге, так трудолюбиво меняющих колесо и, верно, со смехом поминающих доверчивую поселянку. Им все равно не уйти было от расплаты, слишком хороша память у этой сельской жительницы…
7
В первый же вечер по возвращении в Белград мы встретились с нашими друзьями — учеными. Они приехали сюда, чтобы прочесть несколько лекций в Белградском университете. Сегодня они уже отработали и, верные своему великолепному умению полно и насыщенно жить, успели побывать на выставке современного изобразительного искусства, а сейчас держали путь в кабачок, славящийся маленьким оркестром — цитра и скрипка, поющим метрдотелем и шашлыками. Мы присоединились к ним и вскоре очутились в сумеречном подвальчике, припахивающем перцем и разными острыми специями. Несколько электрических лампочек дарили немного желтого света небольшому, тесно заставленному столиками помещению. В углу, близ входной двери, стояла цитра, пожилой человек играл что-то грустное. Нас уже ждали и старые и новые друзья наших ученых, среди них — твистующая лингвистка, симпатичный итальянский профессор и экономист, с которым мы познакомились еще в пору первого нашего пребывания в Белграде. Квадратный, смуглый, туго-курчавый метрдотель, похожий на разжиревшего матадора, выждав, когда мы усядемся и закажем еду, запел под цитру красивым баритональным тенором. Он спел жалобную и мятежную народную песню, затем еще одну, похожую на подавленное рыдание, — оказалось, что он сам написал слова и музыку этой песни, когда был молод и надеялся стать певцом, артистом, но война поломала все его планы, поломала его голос сырыми окопными ночами, и он стал не артистом, а «работником общественного питания». «Я совсем не жалею об этом, — говорил он с оленьей болью в глазах. — Я пою посетителям ресторана, им нравится мой голос, они ходят сюда для того, чтобы послушать меня».
Метрдотель замолк, его сменил скрипач. Он заиграл в нашу честь. Мне не раз доводилось наблюдать в пивных Чехословакии, в маленьких кафе на Монмартре, кабачках под Будапештом, даже в приморском ресторане Касабланки: узнав, что в зале советские люди, музыканты — иногда целый оркестр, иногда один-единственный скрипач или аккордеонист — принимаются играть нечто такое, что, по их мнению, слезно
