Путевые зарисовки - Юрий Маркович Нагибин
В последующие немногие дни мы уже не разлучались, и в ресторане гостиницы наш большой туристский стол с советскими и югославскими флажками почти пустовал. Мы завтракали, обедали и ужинали то с нашими друзьями у них дома, то в каких-нибудь примечательных местах. Так, в день нашего знакомства мы отправились в «Три шляпы». Это небольшое кафе на тихой горбатой улочке, расположенной совсем недалеко от центра, но принадлежащей Белграду начала века; над входной дверью прибита старая проржавевшая вывеска, на которой изображены три мужские шляпы. Святая святых кабачка — задняя комната, где в добрые старые времена собирались знаменитые артисты, писатели, художники. О них напоминают пожелтевшие фотографии на стенах. Кто-то сказал, что фотографии с автографами нередко шли взамен платы по счету. Если так, то здешний хозяин был куда тароватее владельца знаменитого Ауэрбахкеллера в Лейпциге, тот жестко требовал у молодого Гёте долговые расписки, не довольствуясь сувенирами, возведенными в ранг реликвий еще при жизни поэта.
В остальном комната ничем не замечательна, все ее узкое пространство занимает длинный стол, застеленный скатертью, которую, похоже, не меняли со времен тех великих трагиков, чьи выразительные, хотя и поблекшие лица глядят с желтушных фотографий. Тусклый свет одинокой лампочки растекается по винным пятнам, украшающим скатерть, по облезлым стенам и пыльному потолку. Но когда подают чудесные маленькие шашлычки, крошечные купаты и другие национальные блюда, напоминающие изделия нашей кавказской кухни в миниатюре, темно-красный, до черноты, «Гром», легчайшее оранжевое столовое вино, и наполняются бокалы, и в полуоткрытую дверь долетают из общего зала звуки скрипки, то понимаешь, что лучше «Трех шляп» нет места на земле. Теснота оборачивается уютом, доверием, сумрак и легкая пыльность — той таинственной средой, в которой сладко обитать призракам. Здесь, в тесной скученности, в зажатости — между стенами и упирающейся в живот крышкой стола, каждый разговор невольно становится общим, каждая острота вызывает дружный взрыв смеха, каждый тост подбрасывает все бокалы кверху.
В разгар нашего скромного веселия позвонили из больницы и вызвали жену переводчика Милана Табаковича. Пока мы тут пировали; случилось несчастье. Табакович уговорился с нашим поэтом Дудиным, которого переводил, что он заедет за ним и, поговорив о своих делах, они присоединятся к нам. Когда такси Табаковича круто сворачивало к гостинице, с боковой улицы на большой скорости вылетел мотоциклист и врезался в такси. У Табаковича разбита голова о лобовое стекло. Все это произошло на глазах потрясенного Дудина. Когда Табаковича усаживали в санитарную машину, он открыл глаза и сказал:
— Прости, Дудин, что так получилось, я не смогу сопровождать тебя к «Трем шляпам»…
Забегая вперед, скажу, что уже через день Милан Табакович с забинтованной головой, но улыбающийся, провожал нас на вокзал. С мотоциклистом дело обстояло куда хуже: утренние газеты сообщили, что состояние его угрожающее. Виноват в катастрофе был шофер такси, его ожидал суд…
Но все это узналось после, а пока что мы, подавленные, сидели в «Трех шляпах», утратив вкус к еде, питью, беседе. И тут снова надо отдать должное мужеству и деликатности югославских друзей. Жена Табаковича заверила нас, что у мужа всего лишь безобидная царапина и она сомневается даже, надо ли ей идти в больницу. Югославы поддержали эту игру, но мы не попались бы на удочку, если б не Иржи Свобода, чешский поэт, прозаик, редактор, находившийся в нашей компании. В славянской душе Иржи вспыхнуло яркое пламя, когда он увидел, что Белград наводнен «братьями-славянами». Кроме нас в городе находилось несколько польских литераторов, критик-чех и переводчица-болгарка. Иржи понял: если не хочешь сгореть, надо загасить пламя. Со дня своего приезда он только тем и занимался, но поскольку он пользовался для тушений не водой, а коньяком, огонь разгорался все сильнее. Услышав о несчастье с Табаковичем, Иржи пришел в отчаяние.
— Ты находился в том же такси, Иржи, — напомнил ему редактор детского журнала. — Нам сказали, что ты оказывал первую помощь пострадавшим.
Иржи тупо-скорбно посмотрел на говорившего и тихо сполз под стол. Трудно было поверить, что хмель мог вышибить из памяти Иржи кровавую катастрофу, — значит, было небольшое уличное происшествие, досадно помешавшее Табаковичу прийти в «Три шляпы». Так решили мы — и ошиблись…
На другое утро, рано спустившись к завтраку, мы обнаружили в плетеных креслах летнего кафе добрый десяток белградских литераторов, представляющих почти все жанры, — они пришли, чтобы провести с нами наш последний день в югославской столице.
Мне довелось обедать вместе с Иваном Лаличем и Оскаром Давичо, а затем, почти без перерыва, ужинать вкусным пирогом в доме Добрицы Чосича. Иван Лалич, генеральный секретарь Союза писателей Югославии, стройный, сухощавый, элегантный человек с красивыми темными глазами, только что вернулся из поездки по Советскому Союзу, и потому он особенно охотно говорит о Москве, Ленинграде, Грузии, называет имена наших писателей и марки кавказских вин. Оскар Давичо, посетивший Советский Союз много лет назад, интересуется возможностью новой поездки. Во всех витринах книжных магазинов от Белграда до Дубровника и от Сплита до Загреба встречались нам строго и скромно оформленные книги Давичо: он наиболее читаемый и потому наиболее издаваемый югославский писатель. Сам Давичо считает себя в первую очередь прозаиком. Его невозможно заставить прочесть собственные стихи, этим он решительно отличается от всех известных мне поэтов. «Не помню!» — резко говорит он, вскидывая голову. Очень невысокого роста, он так элегантен и ловок в движениях, что миниатюрности его не замечаешь. Слова Маяковского, сказанные о
