Море-2 - Клара Фехер

- Значит, пусть все останется по-старому. А что ответил на это Чути? Он заявил, что еще вечером отказался от должности и написал письмо в министерство путей сообщения. Отец главного инженера Чути был инженером коммунального хозяйства, он сам, будучи студентом университета, не раз проводил по нескольку месяцев с отцом в Турции, на строительстве мостов. И теперь он обратился с просьбой, чтобы его послали на строительство мостов - инженером, техником, кем угодно. А мы останемся без специалиста, завод демонтируют, растащат, остановят, уничтожат. Какая чудесная возможность была - комиссия по проверке! Можно было очистить дирекцию от мерзавцев, а вместо этого выставили главного инженера. Можете похвастаться этим в профсоюзе. Храни вас бог.

Парень кивнул девушкам и выскочил в дверь.

- Это Яни Хомок, секретарь коммунистической партийной организации в литейном цехе, - указала рукой в сторону двери Гизи. - А вообще, он прав, как бы он здесь ни ругался. Ты знаешь, какую комедию устроили вчера вечером с Чути? У меня нюх хороший. Этот низенький тип, с которым мы столкнулись, и второй, долговязый, пришли с завода давать показания против Чути. Они твердили, что Чути был чем-то вроде надсмотрщика, что он грубил, ходил по заводу с собакой, и собака набрасывалась на того, кто не работал... Я даже не помню всего, что они про него намололи. Татар закатывал глаза: «Ужасно, ужасно, я никогда не подумал бы такого о господине главном инженере Чути. Помню только один случай, когда Чути дал свое согласие на выпуск гранатных кожухов и даже наказал рабочих за то, что было много брака». Что ты скажешь об этом подлеце Татаре? Сделал вид, словно хочет спасти Чути, а сам этим утопил его. В конце концов ему, конечно, не дали справки о прохождении комиссии по проверке. На заводе узнали об этом в шесть утра. Яни Хомок примчался сюда. Он говорит, там не знают, что теперь будет. Он прав, нам не следовало быть такими пассивными. Это свинство, что Чути подвергли проверке не на заводе вместе с другими работниками завода, а здесь, под маркой того, что он член дирекции.

- Что же теперь делать? - с тревогой спросила Агнеш.

- В этом деле мы уже ничем не можем помочь. Сядем, займемся бухгалтерией и будем краснеть от стыда. Мне по крайней мере ужасно стыдно!

Симфония судьбы

Здравствуйте, Агнеш!

Агнеш подняла глаза, покраснела и быстро захлопнула книгу.

- Ой, я вам помешал?

- Нет, честное слово, нет. Книгу я только перелистывала, - ответила она. Протянув руку молодому человеку, Агнеш жестом пригласила его сесть на скамейку рядом. - Выпал часок свободного времени, и я вышла насладиться ясным солнцем, посидеть здесь в саду Карои, воспользовавшись тем, что поставили первые две скамейки. Как хорошо, что бомбы и соседи пощадили мои любимые книги, я снова перечитываю их.

Но сейчас у нее и на самом деле не было желания читать. Села она на эту скамейку, потому что ей хотелось побыть одной, подумать, как справиться со своими чувствами. Мучающийся, ищущий счастья Тонио Крегер сейчас был так близок ее сердцу. «Может, из меня и не выйдет хороший врач», - непрерывно повторяла она про себя. В тот день, когда возвратились домой мать и Ферко, Агнеш, не говоря никому ни слова, опять отрешилась от своих мечтаний. Еще не прошла радость первых поцелуев, теплых объятий, еще не высохли слезы встречи, не кончилась первая ночь, проведенная в разговорах, а Агнеш скрепя сердце решила похоронить теперь уже окончательно и навеки свою мечту. Через три дня после возвращения Ферко снова стал ходить в гимназию; в семь утра надевал свои самые старые брюки, скаутские ботинки и шел в школу разбирать развалины. Очень и очень редко он учил что-нибудь по растрепанной, как капустный вилок, книжке, покрытой жирными пятнами. Он носил значок Мадиса и принимал участие во всех демонстрациях. «Где ты был?» - спрашивала мать возвращавшегося перед вечером сына. «Мы участвовали в демонстрации за новый закон о школьниках», «Была демонстрация против реакционных министров», «Демонстрировали против спекулянтов», - сообщал Ферко и для большей важности добавлял: «Мы не остановимся на полпути... реакции придет конец».- «Оставь это,- сердито говорила мать. - Вы оба совсем спятили с ума». - «За что ты сердишься? - спрашивал недовольный Ферко. - Может, ты хотела, чтобы я шагал в отряде левенте на фронте? Чтобы я пел: «Я солдат Миклоша Хорти»?

Агнеш подолгу смотрела, как Ферко на клочках бумаги решал примеры по алгебре, как он зубрил французские неправильные глаголы.

Мать, словно волшебница, за два дня преобразила квартиру, создала в ней уют. Она готовила роскошные обеды - пареную брюкву, фасолевый суп, суп из сушеного гороха, мариновала свеклу и пекла печенье из кукурузной муки и патоки. Агнеш приносила домой жалованье и «паек»: несколько сот граммов темного, с неприятным запахом растительного масла, мешочек фасоли, банку повидла. Агнеш испытывала потребность сесть возле матери, взять ее за руку и спросить: «Мама, как будем жить дальше?.. У меня так болит сердце...» Но мать иной жизни и не ожидала: на нее ложатся все хлопоты по дому, Ферко учится в гимназии, а Агнеш работает в конторе, и им всем вместе остается ждать, ждать весточку - когда вернутся домой отец и Карчи... С матерью ведь не поговоришь так, как хочется. Мать все плачет, молится. О, это такое трудное дело! Мать всегда говорила, что хочет быть для Агнеш самой близкой подругой, что Агнеш может смело рассказывать ей все без утайки, и главное - спрашивать обо всем. Но Агнеш, как она ни старалась побороть себя, ни перед кем не была более замкнутой, ни перед кем не таилась больше, чем перед матерью. Может быть, это происходило потому, что мать не любила людей и не доверяла им. Она оберегала семью, как наседка цыплят. Она с удовольствием оградила бы свой дом от всех посторонних. Баррикадами ковриков и половых тряпок преградила она вход в комнату, косилась на друзей Карчи, а то и выговаривала им, если те пытались пройти к нему, тщательно не вытерев ног. Если к отцу приходил кто-нибудь поговорить или сыграть в шахматы, мать, раздраженная, ходила взад и вперед по комнате, гремела посудой,