У ночи много секретов - Данила Комастри Монтанари
— Мы переезжаем сейчас, а хозяева догонят нас после полудня. И прошу вас, осторожнее со стенами, не задевайте их: фрески ещё совсем свежие. Мы столько времени ждали, когда закончатся эти работы, — сказала личная служанка Помпонии.
Когда уносили последний сундук, появилась крепкая рабыня, державшая за поводок чёрного пса, который изо всех сил тянул её в сторону своего нового жилища.
Слуги, словно сговорившись, посмотрели сначала на чёрного пса, покидающего дом, потом на Кастора и затем на сенатора.
Теперь, когда причина размолвки чудесным образом удалилась, может быть…
— Ну, вообще-то, я могу и передумать. В Киликии очень плохой климат, не говоря уже о том, что я страдаю морской болезнью, — заявил Кастор, расплываясь в широчайшей — от уха до уха — улыбке.
— Хозяин! — строго произнёс управляющий. — Хозяин! — взмолились рабы.
— Хозяин! — подмигнул ему Кастор.
Аврелий издал неопределённый звук, похожий на рык, который тут же был истолкован как согласие, и атриум вздрогнул от восторженных криков. Ни слова не говоря, сенатор направился в комнату к Помпонии, отвернувшись от всех, чтобы не видели, как он улыбается.
— В этот раз я натворила дел, это верно! Мне хотелось всё сделать самой, вот и нарвалась на неприятности. — Опустив глаза, Помпония так сильно теребила свою красную шаль, что искажались щёки золотых путти[94], украшавших её края.
— Да что ты! Ведь ничего страшного не произошло! В сущности, что здесь такого для знатной дамы, любящей приключения? Подумаешь, рухнула инсула, а ты прыгнула с третьего этажа и сломала ногу! — вскипел Аврелий, указывая на палочки, которые лекарь Иппаркий привязал к правой пятке матроны.
— Нет, Аврелий, есть кое-что и похуже сломанной ноги. Тем вечером в сатурналии, обратив внимание на злость и гордость этого мальчика, я на мгновение поставила себя на его место. Он был такой юный, такой невинный, но уже обиженный на весь мир…
Сенатору показалось, будто он вновь слышит горькие слова Тиберия об отношениях слуг и хозяев. В них звучали гнев, сарказм и глубокое убеждение правоты того, кто восстаёт против несправедливости.
Дети не прощают, подумал Аврелий. Не освоив ещё искусства компромисса и лицемерия, они более прямолинейны, чем взрослые, поэтому более жёсткие и мстительные. Можно понять в таком случае, почему маленький раб, привыкший к издевательствам и унижениям, не захотел помочь хозяину, увидев его в беде. Разве не лучше ли было бы для него воспользоваться удобным моментом, чтобы наказать своего мучителя и навсегда избавиться от его ига?
Это раскрывало также загадку ключа. Коммиан ранит Адриатика, но и сам ранен и убегает прежде, чем успевает убить его. Раненый в отчаянии взывает о помощи. Тиберий был там и всё видел.
Он знает, что, наверное, может спасти хозяина, но ему не это нужно: мёртвый хозяин совсем другое дело — перед мальчишкой открывается дорога бродяжничества, жизнь вне закона, когда он сможет всеми правдами и неправдами добывать себе средства для существования, обманывать, воровать, заниматься попрошайничеством.
В сравнении с тем, как он жил до сих пор, это же просто мечта! Не будет никаких оскорблений, избиений палками, и если он станет рисковать, то ради себя, а не кого-то, и бесконечная радость от того, что сможет сам выбрать…
Чтобы обрести эту свободу, достаточно повернуть ключ в замочной скважине, запереть там умирающего Адриатика и закончить, таким образом, дело, которое неловкий убийца не смог довести до конца.
«Не бывает совершенно безвинных людей, — подумал Аврелий, — иногда преследуемый вынужден, несмотря ни на что, становиться преследователем». Но зачем омрачать невинный образ, каким Помпония наделила воришку? Пусть это останется маленьким секретом между ним и Тиберием, решил сенатор.
— Ох, Аврелий, я знаю, меня невозможно простить! — вздохнула Помпония. — Однако ты ведь тоже хорош — скрыл от меня ту историю с Нумидией… Но ты спас мне жизнь, и я никогда не сумею в полной мере отблагодарить тебя за это. И всё же мне хочется выразить тебе мою признательность, поэтому лишаю себя в твою пользу того, чем очень дорожу…
«Боги! Только бы это не оказался пёс!» — вздрогнул патриций и искренне рассыпался в благодарностях, когда матрона театральным жестом откинула шёлковое покрывало и на столе во всей красе предстали звуковые водяные часы с чучелами птиц.
XXX
Рядом с храмом Весты, где горел вечный огонь, тьма казалась ещё страшнее, чем где-либо, потому что на резном портике колыхались зловещие тени.
Ещё в начале дней, когда Город состоял всего лишь из нескольких ограждённых хижин, логова бандитов и разбойников, этот огонь служил очагом царского дома и охранялся его дочерями.
Потом дочери первых римских царей уступили жрицам заботу о поддержании общего дома, который теперь уже протянулся от одного края мира до другого. Но ритуал, с помощью которого весталки сохраняли огонь в жаровне или набирали воду в источнике Юнтуры[95] для жертвенной пищи, оставался всё тем же, что и в стародавние времена.
Ими руководила Первая женщина Рима, которой кланялся даже сам император.
И теперь перед ней стоял сенатор Стаций.
— Почему тебе понадобилось видеть меня среди ночи? — спросила Квинция Изаврик.
— У ночи много секретов; — ответил Аврелий. — Ночью родила Секунда. Ночью её ребёнка выбросили на свалку. Ночью его подобрали и спасли.
— Моя невестка сделала всё как нельзя лучше, положив Примиллу в колыбель вместо своего ребёнка. Теперь девушка получит наконец то, что ей полагается, по крайней мере столько, сколько нужно, чтобы заключить достойный брак.
— Нет, Изаврик, правда куда сложнее. Свадьба Примиллы — это лишь результат более обширного, детально разработанного плана. Преступного плана.
— О каком преступлении ты говоришь, Аврелий? — крайне удивилась верховная жрица. — Ты прекрасно знаешь, что авгур сам выбросился из храма Лысой Венеры.
— Ему помогли призраки прошлого, это так. Но этих призраков вызвала ты.
— Не понимаю твои тёмные намёки, Аврелий. Теперь всё в порядке, и это твоя заслуга, потому что ты сумел найти наследника благодаря своему блестящему расследованию.
— Оно нисколько не блестящее, Квинция, я всего лишь сделал то, в чём нуждалась ты и что так старательно подготовила и направила, словно крестьянка, которая знает, куда сыпать корм, чтобы куры вышли на гумно.
Верховная жрица ошеломлённо молчала, и на её некрасивом лице отражались самые противоречивые чувства — удивление, нетерпение, гнев и страх.
— Ты задумала отомстить,
