Море-2 - Клара Фехер

Агнеш очнулась оттого, что кто-то стучал в двери лаборатории.

- Войдите.

- Добрый вечер, Агнеш.

Вошел Яни Хомок в мокром застегнутом до ворота пальто; он промок до нитки.

- Идет дождь?

- Посмотрите в окно, - ответил, улыбаясь, Яни.

Агнеш всплеснула руками.

- Снег идет!

- И здорово идет! На улице все бело!

- Первая мирная зима, - сказала Агнеш. - Какие большие, красивые снежинки порхают в воздухе!

- Надо было бы отпраздновать.

- Как?

- Идемте играть в снежки. Наш авторитет не пострадает от этого.

- Идемте.

Они бегали по пустынному больничному двору, топтали покрытые снегом цветочные клумбы.

- Берегитесь! - угрожал Яни. И тут же успокаивал Агнеш: - Не бойтесь.

Словно вновь вернулась пора, когда они играли в снежки на берегу Нитры. Агнеш раскраснелась, разгорячилась, глазами, ртом, носом, всем существом своим она чувствовала вкус и запах первого снега.

- Ой, как здорово было, - смеялись они оба, вытирая в лаборатории насухо руки и лица. «Пришло бы Тибору в голову играть в снежки?» -подумала Агнеш.

- А теперь за учебу. Я проверю вас по латыни, а вы поможете мне по химии. Металлы. Я ничего о них не знаю. Магнетит, гематит, лимонит... я вечно все это путаю.

- Знаете, что я вам скажу, Агнеш. Если у вас выпадет свободный день, приходите к нам на завод, в заводской лаборатории я вам все покажу. А если вы заинтересуетесь литьем, то можно как -нибудь прийти и в литейный цех. Вы даже не знаете, что я там делаю.

- Как не знаю. Я уже как-то испортила вам форму, помните?

- Я готов сделать формы десяти шестеренок, а вы можете все их растоптать, если вам так нравится, - весело сказал Яни и покраснел.

- Или целых сто. Ради вас я... - но фраза осталась незаконченной. «Вот так, в профиль, когда смеется, он похож на Тибора»... -подумала Агнеш и вся зарделась.

- Давай заниматься, - быстро сказала она.- А за приглашение благодарю. Выберу день и приду на завод.

Яни

Агнеш только сейчас впервые заметила, как Яни красив.

Когда он стоял перед плавильной печью, весь - внимание, с напряженными мускулами, а потом уверенным движением пробил лётку, поток пылающего, искрящегося металла, внезапно вырвавшийся на свободу, бросил на его лицо красноватые блики. Тонущий в полумраке литейный цех исчез, виднелись только раскаленные ковши с их страшной, бурлящей лавой. И в свете пламени резко обрисовывались контуры головы Яни: его высокий лоб, красиво очерченные губы и подбородок, широкоплечая, пропорциональная фигура.

Агнеш вздрогнула при виде хлынувшего вдруг металла; она готова была попятиться назад, хотя там, где она стояла, было не так жарко и ее не могли достать обжигающие искры.

Яни будто укротил извергающего пламя семиглавого дракона; он не сдвинулся с места, а, широко расставив ноги, стоял рядом с литейным ковшом и спокойно смотрел на свисающий с подъемного крана огромный котел, в который послушно вливался расплавленный металл. «Какой он красивый!» - и тут же Агнеш вдруг охватило чувство гордости. Она испытывала такую же гордость, как тогда, когда ходила с Тибором на концерты и ей бывало приятно видеть его безукоризненно отглаженный костюм, всегда ослепительно чистую рубашку, свежевыбритое лицо, умный лоб. Ей так было хорошо от сознания того, что Тибор - высокий, статный красавец и что в любой компании он сразу найдет нужный тон. Ей очень нравилось, что он прекрасно знает каждую симфонию и даже объясняет ее с партитурой в руках; когда они слушали в Опере «Дон-Жуана», он весь вечер мог рассказывать о трансформации легенды о Дон-Жуане от Мольера вплоть до Таннера и Бернарда Шоу. Когда же они слушали Моцарта, он говорил о сестрах Хаффнер...

Вначале она и в Яни искала то, что любила в Тиборе. Радовалась, что и Яни увлекает музыка, что и он любит учиться и с ним можно беседовать о книгах, читать стихи, восхищаясь той или иной красивой строкой. Но теперь она уже знала и чувствовала, что Янош и Тибор - это небо и земля. Они словно два противоположных полюса одного мира. Тибор возбуждает, заставляет волноваться; рядом с ним она чувствовала себя жалкой, как бы растворялась в нем и переставала существовать. Тибор умел бывать великодушным, порою же становился беспощадно язвительным; он великолепно умел полусловом сказать многое и уйти от объяснения, окрылить и отказать. Одной лишь улыбкой он мог добиться того, что Агнеш месяцами караулила его, ждала, даже не осмеливаясь упрекнуть за то, что он так долго не приходит.

Яни умел слушать и спрашивать. Но эти вопросы напоминали легкое прикосновение кончика пальца к струне, отчего она начинала дрожать и звенеть. Это будило воспоминания, воскрешало давно забытые переживания.

Латинская грамматика, вычисление площади ромба - с этого начинались их разговоры. «Как когда-то мы с Тибором переводили Петрарку и письма итальянской фирмы», - не раз думала Агнеш. Но с Тибором разговор переходил с Петрарки на «dolce stilenuovo», на архитектурные памятники Ренессанса либо на большие, всеобщие и неопределенные темы, а при слове «патер» Яни вспоминал Шомошбаню и воскресные утра, когда он пел в церковном хоре, а в памяти Агнеш оживали шахтерский поселок, шахтеры в черных спецовках, словацкие женщины в пестрых вышитых платках, группами идущие к часовне, построенной на склоне горы... С Тибором часами можно было говорить об эстетике и о том, правы ли метафизики; все свои разговоры они обычно заканчивали латинским изречением «vanitatum vanitas» * Да, в этом их различие. Тибор не верил никому и ничему. Его утонченная душа поклонялась искусству, жила без веры. А Яни Хомок, отливавший маховики и котлы, Яни, который с четырнадцати лет ел чужой хлеб и жил среди грязных, неприветливых заводских стен, любил жизнь и утверждал ее.

С Тибором было восхитительно; каждая их встреча превращалась в непрерывную дуэль чувств, от которой в крови рождалось трепетное желание; зато после встреч на душе у нее было пусто и мерзко. А когда уходил Яни, она начинала чувствовать, как ей его недостает. Она сразу спохватывалась, как много она должна была бы ему рассказать.

Яни как-то сразу вошел в ее жизнь, и Агнеш больше не хотела сравнивать его с Тибором. Когда он улыбался, она уже не думала, так ли у него сверкают зубы, как у Тибора, напоминает ли ей