Море-2 - Клара Фехер
В гостях
Геза Ремер вместе со своим сыном Гезой Ремером младшим, девятнадцатилетним студентом, прибыл на самолете в Вену. Ремер младший прекрасно чувствовал себя в бывшей столице империи; правда, у собора святого Стефана громоздились неубранные руины и обломки, нищие толпой следовали за прохожими, а на Кертнерштрассе и по бульвару Грабен прогуливались миловидные женщины, причем восемь из десяти готовы были отдаться за банку сгущенного молока или овощных консервов.
Геза Ремер купил автомобиль Гудзон и с волнением готовился к поездке домой.
- Восемь лет не был дома, сынок, - повторял он, расчувствовавшись. Ремер младший пренебрежительно улыбался и пожимал плечами. Они сидели на бульваре, на одной из террас, наблюдая за фланирующими парами, за весело похохатывающими молодыми солдатами оккупационных войск, еще не нюхавшими пороха, и за льнущими к ним дамами.
- Сынок, помнишь ли ты еще гору Геллерт?
Молодой Геза, которого его кембриджские коллеги называли Георгом и который терпеть не мог свое непереводимое имя, раздраженно пожал плечами.
- Я уже сказал, old boy, [6] что ничего не помню.
- Ну конечно, конечно, - хмуро кивнул старик. Он сделал большой глоток лимонада и заглянул в свою записную книжку. - Мы прибудем после обеда, во вторник утром съездим на кладбище, на могилу твоей матери, а после обеда отыщем дядюшку Аладара. В среду... Ну, впрочем, посмотрим.
- Официант рассказывал, что в Пеште коммунисты стреляют из автоматов по автомашинам.
Старик расхохотался.
- Не говори глупостей.
- Но... Это совершенно точно. Он узнал это от человека, который вчера приехал из Будапешта.
Ремер махнул рукой, хотя он и сам с беспокойством думал о дороге. У него было ощущение, будто претворяется в жизнь его юношеская мечта: он стал капитаном корабля и в бурном океане открывает неизвестный доселе остров, может быть, даже сражается с людоедами и пиратами. Он сразу молодел, когда думал о том, что вот начинается великая авантюра его жизни, и старел, когда думал о том, что за железным занавесом наверняка не действует водопровод и он не сможет купить себе в аптеке питьевую соду.
Гудзон вел он сам. Его не обижало то, что сын разместился на заднем сиденье и в течение всей дороги не проронил ни слова, настолько старика закружил вихрь собственных переживаний. Порою он готов был прослезиться, завидев указатель дороги на венгерском языке «Комаром, 6 км.» Комаром, Комаром? Боже мой!.. Ведь он уже дома... Порою же он подозрительно обшаривал взглядом поля и кусты, откуда вот-вот выскочат большевики с автоматами. Но ничего страшного не произошло. Пограничная охрана разговаривала вежливо. В Дьере были открыты магазины, в витринах магазинов лежали товары. Люди входили и выходили, улыбались друг другу, в городах строили дома, работали каменщики, штукатуры; по шоссе ехали телеги, нагруженные доверху кукурузой. Геза Ремер смотрел на все это, не переставая удивляться, словно было бы более естественно, если бы небо оказалось красным, трава - лиловой, а вдоль австрийской границы вместо тополей и акаций в действительности возвышался бы железный занавес...
Как он ни старался, но в Будапешт они прибыли после наступления темноты. Обязательная противовоздушная светомаскировка давно уже была отменена, но город был суров и мрачен. Целые ряды домов были выжжены, зияли пустыми выбитыми окнами, во многих кварталах не было электричества. Вместо множества ламп, дугой огибающих мосты, вместо освещенных парламента и королевского дворца, вместо панорамы Пешта, которая столько раз грезилась ему, его встретили хмурые, темные берега. Если задуматься, то в этом не было ничего удивительного, он достаточно слышал об осаде Будапешта и вполне испытал в Лондоне ужасы воздушных налетов, и все же сейчас у него испортилось настроение, он чувствовал себя чуть ли не обиженным. Город встретил его неприветливо, и улицы уже начинали казаться опасными, нагоняли страх.
В гостинице тоже уцелел только один этаж. Выйдя из машины, Ремер ужаснулся при мысли, что им придется спать среди развалин. Однако заказанные комнаты ожидали их в безукоризненном состоянии. Окна всех трех комнат были застеклены, на них висели шторы, на полах лежали ковры, в номере были телефон, электрические лампы, в ванной - горячая вода, в кабинете - мощный радиоприемник. Обслуживание - корректное, а горничная, к удивлению Ремера младшего, даже хорошо говорила по-английски.
- Ты не будешь ужинать? - спросил Ремер младший, увидев, что отец готовится ко сну. - А я, пожалуй, зайду еще в ресторан. Гуд найт.
Геза Ремер долго беспокойно ворочался и только на рассвете заснул, а около семи уже проснулся. Сквозь неплотно задвинутую штору открывался вид на Дунай, над которым плыл утренний летний туман, на гору Геллерт, на Будапешт, родной, дорогой, милый сердцу Будапешт. Несколько мгновений восхищенный Ремер неподвижно стоял у окна, потом торопливо оделся и, не завтракая, выбежал на улицу.
Наверное, было около одиннадцати часов, когда он вернулся из своих странствий по городу. Ремер младший встретил его зевая, в купальном халате.
- Ты что, проспал, мальчик?
- Папа, я уже все знаю о Пеште, - проговорил Геза младший, потягиваясь и зевая. - Я узнал все, что тебе только угодно. Статистические данные, всю подноготную коммунистических лидеров...
- Удивительно. Откуда ты это узнал?
- Сегодня ночью я познакомился с одной женщиной.
- Н-да...
- Никакого «н-да». Она официальный гид. Вернее, была им, но сейчас от нее требуют сдачи какого-то нового экзамена, и, кроме того, она не коммунистка, так что ей не разрешают сопровождать иностранцев; меня познакомил с ней портье отеля. Она великолепно говорит по-английски, по-испански и по-французски и рассказала мне все, о чем я ее спрашивал. Послушай-ка, коммунисты из железного лома и алюминия изготовили мостовые конструкции -этот мост Кошута выдержит максимум два-три года... театров нет, детей шестилетнего возраста забирают у родителей.
- И записывают в начальную школу, не так ли?
Ремер младший показал на свою пухлую записную книжку.
- Ты напрасно шутишь, папа. Я все. записал. В зимние месяцы в ресторанах дают только одно блюдо... Промышленность по выпуску предметов роскоши прикрыта; шелковых чулок, часов, мехов больше нельзя продавать. Стабилизация - это блеф, потому что форинт не обеспечен золотом. Кило сахара на прошлой неделе стоило еще четыреста семьдесят восемь
