Отчёт перед Эль Греко - Никос Казандзакис

– Что тебе сделал мир? Почему ты хочешь разрушить его?

– Тебе, как я полагаю, никогда не приходилось ни голодать, ни спать под мостом, твою мать не убили во время погрома, так и спрашивать ты не вправе. Мир этот, твой мир, несправедлив и бесчестен, но сердца наши не таковы. И я хочу помочь моим товарищам разрушить его и построить новый, который не будет позорить сердца наши.

Мы шли под обнаженными деревьями, на верхушках которых осталось еще несколько листьев, порывы холодного ветра срывали их, и они падали нам на головы и плечи. Блуза ее была хлопчатобумажная, перчатки дырявые, и еврейка дрожала от холода. В ее искривленных туфельках, казалось, вот-вот появятся дыры. В какое-то мгновение я взглянул на нее краем глаза и вздрогнул, увидав, вонзенные в меня, горящие ненавистью глаза.

«Что перенесла эта девушка? – подумал я. – Почему она говорит с такой ненавистью? Кто знает, – может быть, она испугалась на миг, что может полюбить мужчину из вражеского стана?»

Губы ее посинели от холода, зубы сильно стучали. Мне стало стыдно. Я снял с себя меховое пальто и поспешно, чтобы она не успела увернуться, набросил ей на плечи. Она гневно встрепенулась, желая сбросить пальто, но я крепко удерживал пальто, упрашивая ее.

Она остановилась, словно дыхание у нее прервалось, и больше не сопротивлялась. Прежняя красота мало-помалу возвратилась на ее лицо, я чувствовал, как исходившее от пальто тепло моего тела медленно проникало глубоко в ее тело, и губы ее покраснели. Она оперлась о меня рукой, должно быть, почувствовав слабость в коленях.

– Хорошая вещь – теплота, – прошептала девушка. – Хорошая. Она изменяет жизнь.

«Немного теплоты, немного хлеба, крыша над головой, доброе слово, и ненависть исчезает…» – подумал я, и на глаза мне чуть было не выступили слезы.

Мы уже дошли до ее дома.

– Когда в следующий раз? – спросил я.

– Возьми свою шубу, – сказала она. – Теперь я поняла, почему обладатели шуб разговаривают так, как ты. Возьми ее, потому что сердце мое готово уже угаснуть.

– Не сердце, а ненависть, Сарита.

– Это одно и то же. Благословенны да будут холод и голод. Без них я бы удобно устроилась. То есть стала бы падалью. Прощай!

Она протянула мне руку. Затем вынула из сумочки ключ, чтобы открыть дверь.

– Когда в следующий раз? – снова спросил я.

Но лицо ее снова стало желтой маской, – она не ответила. Открыла дверь, вошла в темноту и исчезла.

Больше я ее не видел.

Я закрылся у себя в комнате. Сердце мое стало мешочком с гусеницами. Мир этот неожиданно облекся было в плоть и кость, снова показался истинным, пять видов жажды пришли в тело мое, и я звал Будду явиться и изгнать Искушение. Сорок лет жил отшельником великий святой, сорок лет не мог он дойти до Бога. Что-то стояло на пути и мешало ему. Сорок лет спустя он понял: это был кувшинчик, который он очень любил, потому что наполнял его водой, пил и утолял жажду. Он разбил кувшинчик и мгновенно соединился с Богом.

Я знал это. Таким кувшинчиком стало для меня небольшое непокорное тело еврейки. Если я тоже хотел соединиться с Богом, то должен устранить это пребывающее между нами тело. Когда дикая оса залетает в улей похитить мед, пчелы-труженицы устремляются на нее, обволакивают полностью душистым воском, и оса задыхается. Мой воск – слова, стих, ритм. В этот священный саван запеленаю я Сариту, чтобы она не похитила моего меда.

Кровь стала стучать мне в виски, я собрал отовсюду мысли, стараясь сосредоточить в одном теле, в одном голосе, в двух черных ненасытных глазах мою силу и заклясть это, потому что это отделяло меня от Будды.

Я мобилизовал слова, стал во главе их и начал войну. Я писал, но по мере того, как я писал, цель моя перемещалась, желание становилось все шире, и Сарита оставалась все дальше и дальше, становилась все меньше и меньше и исчезала, – путь восхождения сплошь из камня, красная линия и восходящий человек сияли предо мною. Простой иероглиф всего из нескольких линий, который я сразу же узнал, – это была моя жизнь. Я читал его и видел, как отправился я в путь, с какой беспечностью и какими надеждами, увидел и пункты, в которых останавливался, чтобы передохнуть и набраться сил, – мое собственное «Я», нация, человек, Бог, – а затем увидал вдруг над собою высочайшую вершину – Молчание, Будду. Страстное желание охватило меня – суметь отстранить себя навсегда ото всех соблазнов земли и неба и достичь этой пустынной, необитаемой вершины! Я поднял с пола исписанные страницы, прочел и ужаснулся: я хотел написать заклятие, которое заставит исчезнуть Сариту, а написал заклятие, которым заставил исчезнуть мир. Будда неподвижно восседал на вершине, видел, как я борюсь в самом начале подъема, и улыбался сострадательной, доброй улыбкой, исполненный уверенности.

Я привел в порядок старые вопросы, нашел слова, обосновал ответ и успокоился. Я встал, вышел на улицу, чтобы размять занемевшее тело, столько дней пребывавшее взаперти. Наступила ночь, люди уже поужинали, и потому как не было ни дождя, ни снега, высыпали на улицы. У большой двери горели разноцветные огни, освещая разноцветные афиши: «Яванские танцы», звучала глубокая, страстная музыка, мужчины и женщины входили туда, и я тоже вошел.

Танец и звездное небо всегда были высочайшими зрелищами, которыми наслаждалась душа моя. Ни вино, ни женщина, ни идея никогда не приводили в содрогание всецело мое тело, разум и душу так, как танец и звездное небо. Я был рад, что после многодневного аскетического поста движение и радость в тот вечер обрело вновь не только занемевшее тело, но также разум и душа – все три спутника.

Когда я вошел в зал, танец уже начался. Огни погасли, и только сцена была освещена таинственным зелено-голубым светом, напоминая дно далекого восточного моря. Хрупкий смуглый юноша с причудливыми яркими украшениями, в золотисто-зеленой одежде, словно насекомое-самец в часы летнего оргазма, плясал перед неподвижно стоявшей маленькой, темно-русой, тонкой кости женщиной. Он все плясал и плясал, показывая самке, сколько в нем гибкости, сколько в нем силы и изящества. Показывал, что именно он, – он и никто другой! – достоин стать ее избранником, с которым она должна соединиться и зачать сына. Чтобы эти великие достоинства – гибкость, сила и изящество – не пропали зря, но перешли к их сыну. А самка неподвижно стояла и смотрела, раздумывая, какое