Отчёт перед Эль Греко - Никос Казандзакис
Животные, птицы, люди всякий раз в вихре танца сбрасывают с себя эфемерные маски, и за всеми эти этими масками является всегда все то же вечное лицо любви… «Какой-нибудь другой танец, – думал я, наблюдая за яванской парой, – танец, пребывающий уже за любовью, например, танец Бога, мог бы в своем вихре сбросить и маску любви. Какое ужасное лицо явилось бы тогда?» Я пытался разглядеть последнее, находящееся за всеми масками лицо, и не мог… Было бы это лицо Будды, воздух?
Между тем оба танцора, мужчина и женщина, уже соединились, и теперь плясали, обнявшись, обезумев, прыгали в воздух, падали, резко вскакивали, пытались в любовной истоме выйти за пределы человеческих возможностей.
Я ушел и долго еще, уже за полночь бродил по улицам. Стали падать редкие снежные хлопья, которые я принимал с чувством облегчения их, потому что они освежали мои пылающие губы. Новые вопросы поднимались во мне, ночная пляска разбередила старые, казалось, уже затянувшиеся было раны, и я чувствовал, что нутро критянина не опустошается легко. Пребывавшие во мне грозные предки, не наевшиеся вдоволь мяса, не напившиеся вдоволь вина, не наласкавшиеся со всеми желанными им женщинами, грозно поднимались, не позволяя мне умереть, чтобы не умерли они сами. И, правда, к чему Будде слоняться по Криту? На что ему там надеяться?
Я смотрел на кружившиеся в свете фонарей снежные хлопья, и они напомнили мне об увиденной в ту ночь яванской паре, о бесчисленных мужчинах, и о бесчисленных женщинах, которые преследуют друг друга, сражаются друг с другом, страстно желают друг друга в танце, в последней фигуре которого они соединяются, чтобы родить сына и не умереть. Жажда бессмертия еще более неодолима, чем жажда смерти.
Изнемогая от усталости, я упал на постель и уснул. И, как часто бывало со мной, когда бодрствующий разум мучится вопросами, не в силах найти решения, пришел ко мне сон, который упрощает все и превращает в сказку. Он есть вершина сухой правды, когда та расцветает.
Приснилось мне, будто поднимался я на вершину горы, за спиной у меня был, как обычно у пастухов на Крите, пастуший посох, и я пел. И помню, что была это столь любимая мной народная песня:
Крупицу перца Маргаро посеял я на губы,
Она там пышно разрослась, огромным древом стала,
Ромеи жали урожай, а турки собирали,
И Маргаро, сидя верхом, зерно то молотила.
Вдруг из какой-то пещеры выскочил старик с высоко засученными рукавами, и руки у него были все в глине. Он приставил палец к губам, чтобы я замолчал, и приказал строго: «Прекрати пение! Мне нужен покой. Я что – не видишь? Я работаю». И он показал мне свои руки. «Что ж ты делаешь? – спросил я. Не видишь, что ли? Делаю в пещере Спасенного». – «Спасенного? Кто же этот спасенный?» – воскликнул я, чувствуя, как снова кровоточат старые мои раны. «Тот, кто мыслит, любит и живет всем!» – ответил старик и поспешно скрылся в пещере.
«Тот, кто мыслит, любит и живет всем…» Сегодня я целый день снова и снова ненасытно повторяю эти слова. Неужто это и есть глас Божий, который можно услышать только ночью, когда болтливый разум смыкает уста свои? Я всегда верил советам, которые дает ночь, потому как она, конечно же, более глубока и более свята, чем напыщенно-глупый день, и сострадает человеку.
Прошло несколько дней. Как часто бывало в жизни моей, два неусыпных демона «Да» и «Нет» боролись, мечась внутри меня. Когда я нахожу ответ на терзающие меня вопросы, то всегда принимаю его с беспокойством, потому что знаю, что ответ этот несомненно породит другие вопросы, и преследования друг друга, которые устраивают внутри меня два демона, никогда не кончатся. Словно каждый ответ скрывает облаченные в его временную уверенность будущие вопросы. Поэтому я всегда встречаю ответ не с облегчением, но с затаенной тревогой.
Христос скрывал очень глубоко упрятанное во мне зерно Будды. Что же скрывал, тщательно укутав своей желтой рясой, Будда?
Как-то в дождливое воскресенье я, не спеша, бродил по музею, разглядывал свирепые африканские маски, сделанные из дерева, из кожи, из человеческого черепа, и пытался постичь таинство маски. «Это, – думалось мне, – и есть подлинное лицо наше. Мы и есть эти чудища с окровавленными ртами, обвислыми губами и ужасными глазами. За прекрасным лицом любимой женщины вопит отвратительная маска, за зримым миром – хаос, за нежным ликом Христа – Будда. Иногда, в грозные мгновения любви, ненависти или смерти обманчивое очарование исчезает, и мы зрим ужасный лик истины». С содроганием вспоминаю я ирландку в церквушке на вершине критской горы. Едва губы мои коснулись ее рта, лицо ее словно сгнило, сползло, показалась мерзкая, измученная, потерявшая сознание обезьяна, и мной овладели отвращение и страх. С того дня я с трудом сдерживаюсь от соблазна обнажать человеческие лица, потому что тогда любовь, взаимопонимание, вежливость исчезают. Я делаю вид, что верю лицам, и потому могу жить с людьми.
Всякий раз утром, перед рассветом, дикари, изготовлявшие маски, поспешно поднимались на холм и криками призывали солнце взойти. Они с ужасом ждали, что оно вдруг возьмет и не появится снова. Дожди были полны мужских духов, которые входили в землю и оплодотворяли ее. Молнии были гневными взглядами незримого Вождя. Листья на деревьях разговаривали, как человеческие губы, и некоторые старухи понимали, что они говорят. Река при переходе через нее тащила их, пытаясь задушить, и они, собравшись с силами, спешили переправиться, а достигнув другого берега, разражались смехом, оттого что спаслись. Все говорило, голодало, слушало, имело свой род, соединялось в пары. Воздух был густым, полным духов умерших, и, чтобы раздвинуть его, люди шли, широко разводя и размахивая руками, словно плывя. Поэтому они так ясно видели за явлениями сущность, а за эфемерными лицами различали вечные маски.
Ко мне подошла девушка, остановилась рядом и тоже стала разглядывать маски. В какое-то мгновение мне захотелось уйти: я всегда чувствую дискомфорт, когда рассматриваю в одиночестве какую-либо
