Отчёт перед Эль Греко - Никос Казандзакис
Мудрый профессор принялся исповедовать меня. Я рассказал ему всю свою жизнь: как с юных лет искал путь к спасению, как годами следовал за Христом, но теперь, в последнее время его религия показалась мне слишком наивной и слишком оптимистической, я оставил его и обратился к Будде…
Профессор улыбнулся.
– Пытаться найти начало и конец мира – болезнь, – сказал он. – Нормальный человек живет, радуется, жалеет, борется, вступает в брак, обзаводится детьми, не теряет зря время, задаваясь вопросами «откуда?», «куда?», «зачем?»… Но вы не кончили. Кое-что вы от меня еще скрываете, признавайтесь во всем.
Я рассказал, как встретил Фриду, и как мы условились о свидании.
Профессор разразился звонким саркастическим смехом. Я раздраженно посмотрел на него, уже начиная ненавидеть этого человека, который пытался взломать все запертые на засов двери внутри меня и рассматривал через бестактное увеличительное стекло мои тайны.
– Довольно! Довольно! – сказал он и снова саркастически засмеялся. – Пока вы в Вене, эта маска все время будет приклеена к вашему лицу. Ваша болезнь – болезнь аскетов, – так мы ее называем, – очень редкостная в наше время. Ведь разве сегодня тело слушается душу? Вы когда-нибудь читали жития святых? Отшельник бежал из Фиваидской пустыни в ближайший город, потому что демон блуда внезапно овладел им, и он должен был переспать с женщиной. Отшельник спешил поскорее добраться, но уже в городских воротах, в ту самую минуту, когда он уже собирался войти в город, он вдруг с ужасом увидел, что тело его покрыто проказой. Это была не проказа, а ваша болезнь. Как предстать с таким отвратительным лицом перед женщиной? Какая женщина смогла бы прикоснуться к нему? И он устремился обратно в пустыню, в свой скит, и стал славить Бога за то, что тот избавил его от греха. И Бог, как говорят жития, простил его и совлек проказу с тела. Теперь вы понимаете? Ваша душа, – то, что вы называете душой, – ваша душа, углубленная в буддистское миросозерцание считает, что спать с женщиной – смертный грех, и не позволяет телу согрешить. В наше время души, оказывающие столь сильное воздействие на тело, – редкость. В моей научной практике я только однажды встречал подобный случай. Некая очень порядочная очень набожная венка необычайно любила своего мужа, но он был на фронте, и случилось, что дама эта повстречала юношу и влюбилась в него. Как-то ночью она уже была готова отдаться, но душа ее тут же восстала, воспротивилась, и лицо у дамы распухло, стало отвратительным, как теперь ваше. В отчаянии она пришла ко мне. И я ее успокоил: «Когда ваш муж вернется с войны, вы выздоровеете». И, действительно, едва ее муж вернулся с войны, то есть когда миновала опасность прегрешения, ее лицо обрело прежнюю красоту. То же и в вашем случае: как только вы уедете из Вены и оставите Фриду позади, вы тут же исцелитесь.
Я не поверил, и ушел, упорствуя. «Ученые сказки, – говорил я. – Останусь в Вене. Останусь и выздоровею». Я остался еще на месяц. Маска не исчезала. Каждый день я продолжал посылать Фриде телеграмму: «Сегодня не могу, завтра». Но это завтра не наступало, и мне надоело. Однажды утром, проснувшись, я решил: уеду! Я взял чемодан, спустился по лестнице, вышел на улицу и отправился на станцию.
Было утро, дул свежий ветерок, рабочие – мужчины и женщины – группами, смеясь и дожевывая кусок хлеба, спешили на работу. Солнечные лучи еще не спустилось на улицы, кое-где открывали окна, город просыпался. Я шагал легко, в хорошем настроении, тоже просыпаясь, как и город, и идя, чувствовал на лице облегчение. Глаза мои освобождались и открывались шире, опухоль сошла с губ, и я принялся насвистывать, как маленький мальчик. Свежий ветерок касался моего лица, словно ласковая сострадательная рука. А когда я пришел на вокзал, вынул из кармана зеркальце и посмотрел в него, как я обрадовался, какое это было счастье! Мое лицо совершенно избавилось от опухоли, нос, рот, щеки приобрели свои прежние черты. Демон бежал, я снова стал человеком.
С того дня я понял, что душа человеческая – страшная и опасная пружина. Мы носим в себе огромную взрывную силу, облаченную в мясо и жир, сами того не зная. И, что самое худшее, даже не желаем знать, потому что в таком случае бесчестие, малодушие, ложь не имеют оправдания. Мы больше не может прикрываться пресловутыми человеческими злополучием и беспомощностью. Если мы бесчестны, малодушны, лживы, то повинны в том только мы сами, потому что внутри нас пребывает всемогущая сила, которую мы не решаемся использовать, боясь, как бы она не испепелила нас, и оставляем ее, – так ведь нам удобно, мало-помалу угасать, превращаясь тоже в мясо и жир. Как ужасно не знать этого! Если бы мы знали это, то восхищались бы душой человеческой, ибо нет ничего ни на земле, ни на небе, что так похоже на Бога, как душа человеческая.
25. Берлин. – Еврейка
Из Вены я умчался в Берлин. Будда утолил многое из того, чего я жаждал, но жажды увидеть как можно больше земель и морей утолить он не мог. Он дал мне то, что сам называл «слоновьим оком», – видеть все и приветствовать все, как в первый раз, видеть все и прощаться со всем, как в последний раз.
«Мир – призрак, – говорил я, – а люди – росистые призраки, эфемерные дети росы: взошло черное солнце, Будда, и они тут же растаяли. Жалость охватывает душу мою, жалость и любовь. О, если бы я мог удержать эти видения, видя их хотя бы краем глаза, не дать им исчезнуть!» Я чувствовал, что сердце мое еще не облачилось полностью в желтую рясу: оставалось еще ярко-красное сердцебиение, упрямо не позволявшее Будде полностью завладеть мною. Критянин воспрянул во мне, не желая поднести безмятежному захватчику хлеб-соль.
В Берлине я понял это. Закрыв глаза, я вспоминаю
