Отчёт перед Эль Греко - Никос Казандзакис

Всю ночь напролет еврейка играла со мной, а днем хмурила брови и смотрела на меня с ненавистью:

– И не стыдно тебе, что ты удобно устроился, не голодаешь, не дрожишь зимой от холода, не носишь дырявую обувь? Не стыдно тебе разгуливать по улицам, говоря: «Мир прекрасен, я люблю его»?

– Я не говорю: «Мир прекрасен, я люблю его». Я говорю: «Мир – фантасмагория. Голод, холод, дырявая и недырявая обувь – фантасмагория. Достаточно легкого ветерка, чтобы все это рассеялось». Вот что я говорю!

Она яростно бросилась ко мне и зажала мне рот ладонью:

– Замолчи! Замолчи! Не желаю тебя слышать! Стало быть, у вас, обустроившихся, сердце не болит? Глаза ваши не видят? Пошли! Посмотришь!

И она тащила меня в пролетарские кварталы, затягивала в лачуги, где все знали ее. Она показывала мне голодных детей, плачущих матерей, мужчин, которые сидели без работы, кусая себе губы, и молчали. Я обращался к ним с вопросами, они только измеряли меня взглядом с ног до головы и отворачивались.

– Почему они молчат? Почему? – спрашивал я Итку.

– Они говорят, они рычат, но разве ты способен услышать?! Ничего, погоди, наступит день, и ты тоже услышишь!

Она смотрела на меня в упор с надеждой, что я тоже проникнусь человеческим страданием, но я насмешливо говорил:

– Жаль, что я тоже не сосу какую-нибудь карамельку, от которой во рту сладко, – родину, Бога или, как ты, Карла Маркса. Ничего из лакомой продукции человеческой кондитерской. Как-то я познакомился с самим счастливым человеком на земле: он сосал одновременно две карамельки – Христа и Карла Маркса. Он был фанатичным христианином и фанатичным коммунистом, решив таким образом все проблемы – и земные, и небесные.

Я начинал с шуток, но по мере того, как говорил, все более проникался состраданием и печалью. Однако из ложной гордости я не желал признать этого и упорно сопротивлялся, бахвалясь тем, что не искал утешения в сосании карамелек.

– Такого утешения мне не нужно. Всякая вера, обещающая воздаяние и счастье, представляется мне малодушным утешением и хороша только для стариков, немощных и вегетарианцев.

– Я – не старуха, не калека, не вегетарианка! – гневно возражала моя подруга. – Нечего петушиться: твой Будда – тоже карамелька! И знай, что ни слышать, ни видеть тебя я больше не желаю!

Она яростно встряхивала головой, бросала мою руку, сворачивала в первый попавшийся переулок и уходила.

Но вечером на ее полных еврейских губах снова была улыбка.

– Все, что было сказано днем, – пустяки! – говорила она, смеясь. – Теперь наступила ночь.

Утром мы расставались. Она отправлялась на фабрику, где работала, а я взял себе в привычку одиноко бродить по трущобам. Я больше не желал ходить вместе с Иткой: сопротивлялся ей из честолюбия и держал сердце на замке. Когда я оставался один, страдание человеческое уже не было фантасмагорией, не было тенью, но было настоящим телом, которое голодало, рыдало и исходило кровью.

Не дай мне, Боже, того, что способен вынести человек! Я не знал, что столько страдания, столько голода и несправедливости есть в мире. Еще никогда не видал я так близко лик этой ужасной Неотвратимости. Здесь повелевали другие законы, а первым долгом была ненависть. Десять заповедей здесь должны претерпеть изменения, они уже претерпели изменения, – любовь, ненависть, война, мораль обрели новый смысл. Третьего дня я видел костлявую женщину, лежавшую на тротуаре. Ее потрепанная юбка была задрана, открывая наготу. Мне стало жаль нечастную, я остановился и сказал, чтобы она одернула юбку: «Наготу твою видно». Она только пожала плечами, и едкий смех скривил ей губы: «Я голодаю, а ты мне про наготу говоришь… Стыд – это для богатых».

Я не мог вынести этого ужаса: челюсти, запавшие от голода, маленькие дети, ищущие в мусоре отбросы, с позеленевшими распухшими животами и костями, обтянутыми желтой кожей, вместо бедер. Некоторые из них опирались на костыли, потому что ноги уже не держали их. А у других на детских щеках выросла борода.

Это было выше моих сил. Я отводил глаза, чтобы не видеть, потому что мне было стыдно.

Хорошо помню, что прежде, чем сострадать человеку, я сам испытывал стыд. Мне было стыдно видеть страдание человеческое, и я старался преобразовать весь этот ужас в пустое эфемерное видение. Я говорил: «Это не правда. Не увлекайся, как наивные люди, и не верь. Голод и сытность, радость и страдание, жизнь и смерть суть призраки!» Я все повторял и повторял это, но чем больше я видел голодных и плачущих детей и женщин с запавшими щеками и глазами, полными ненависти и страдания, сердце мое мало-помалу становилось все мягче. Я с волнением наблюдал за происходившей внутри меня непредвиденной переменой. Поначалу сердце мое стал мучить стыд, затем – сострадание. Я стал чувствовать страдание других как мое собственное страдание. Затем пришло негодование, а затем – жажда справедливости. Но самым сильным было чувство ответственности. «Это я виноват, – говорил я себе. – На мне лежит вина за весь голод, который есть в мире, за всю несправедливость. На мне лежит ответственность».

Что было делать? Я видел, как долг мой перемещался: мир становился шире, неотвратимость свирепела, долг чувствовал себя заключенным в одном теле, в одной душе и задыхался. Что было делать? Куда идти? В глубине души я знал, что делать, но не решался признать это. Путь этот казался мне противоестественным, я не был уверен, что человек своей любовью и борьбой способен преодолеть собственную природу. «Обладает ли, обладает ли человек столь великой созидательной силой? – размышлял я. – Если, действительно, обладает, то нет ему оправдания, если в решающие мгновения он не сокрушает собственных границ».

В те трудные дни, когда я пытался вопреки собственной природе преодолеть ненавистное «Я» и сделать все возможное, чтобы облегчить страдание человеческое, в памяти у меня возник, словно желая указать мне путь, благороднейший образ жертвенности и любви. И вспомнились мне однажды сказанные им слова: «Мы всегда должны слышать крик человека, взывающего к нам: «Помогите!»

Когда во время моего паломничества в Италию я шел однажды вечером по узким улочкам Ассизы и услышал радостный звон, доносившийся с колокольни Бедняжки Божьего и из небольшого монастыря Святой Клары, я ощущал несказанное блаженство. Несколько месяцев провел я в этом святом городе в палаццо старой графини Эрикеты, не желая уезжать оттуда. И вот, в эти трудные дни, когда душа моя пыталась подняться чуть выше, сердце мое распахнулось, и в памяти всколыхнулась Ассиза. И вышел на свет в эти решающие