Человек, который смеется - Гюго Виктор
Он накинулся на себя:
– Задуши тебя лихорадка вместе с твоими бровями, торчащими, как ржаные колосья!
И немедленно возразил:
– Милостивые государи! Оставим в покое ржаные колосья. Грешно оскорблять растения, сравнивая их с людьми или животными. Кроме того, лихорадка не душит, а трясет. Неудачная метафора. Прошу вас, помолчите! Простите за откровенность, но вам не хватает величия, свойственного настоящим английским джентльменам. Ведь те из вас, у кого большие пальцы торчат из дырявых башмаков, пользуются этим, чтобы положить ноги на плечи сидящих впереди зрителей, при этом дамы могут убедиться, что подошвы всегда протираются на самом выпуклом месте. Меньше показывайте ваши ноги и побольше – руки. Я вижу отсюда мошенников, ловко запускающих пальцы в карманы дураков-соседей. Дорогие карманники! Будьте скромнее. Награждайте своего ближнего тумаками, если желаете, но не обкрадывайте его. Он меньше разозлится на вас, если вы подобьете ему глаз, чем если сопрете у него медный грош. Так и быть, разбивайте носы. Мещанин больше дорожит деньгами, чем красотой. Впрочем, примите уверения в моем искреннем расположении к вам. Я отнюдь не такой педант, чтобы порицать мошенников. Зло действительно существует. Каждый страдает от него, и каждый его творит. Всех нас одолевают грехи. Сейчас я имею в виду лишь тот грех, о котором говорил раньше. Разве не испытывает каждый из нас этот зуд? Бог – и тот почесывается, когда Его жалит дьявол. Я и сам впадал в ошибки. Plaudite, cives![221]
Здесь Урсус изобразил продолжительный рев толпы и кончил речь такими словами:
– Милорды и господа! Я вижу, что моя речь имела счастье вам не понравиться. На одну минуту я расстанусь с вашим шиканьем и свистом. Сейчас надену свою голову, и представление начнется…
Оставив ораторский тон, он заговорил своим обыкновенным голосом:
– Задерни занавес, передохнем. Я был медоточив. Я говорил хорошо. Я назвал их милордами и господами. Вкрадчивый, но бесполезный язык. Что скажешь ты насчет этих бездельников, Гуинплен? Ясно видишь, как много выстрадала Англия за последние сорок лет, когда смотришь на этот озлобленный и лукавый сброд. В старину англичане были воинственны, теперь же они угрюмы, задумчивы и кичатся своим презрением к закону и королевской власти. Я сделал все, на что только способно красноречие. Я щедро расточал метонимии, прелестные, как цветущие ланиты отрока. Смягчило ли это их? Сомневаюсь. Чего можно ждать от людей, которые поглощают невероятное количество пищи и отравляют себя табаком? Писатели и те пишут свои сочинения, не выпуская трубки изо рта. Ну, была не была, начнем пьесу.
Кольца, на которых двигался занавес, с визгом заскользили по проволоке. Цыганки перестали бить в тамбурины. Урсус снял со стены свои рыли, сыграл прелюдию и произнес вполголоса:
– Каково, Гуинплен? До чего все это таинственно!
Затем вступил в борьбу с волком.
Одновременно с рылями Урсус снял с гвоздя косматый парик и бросил его на пол, неподалеку от себя.
Представление «Побежденного хаоса» шло почти так же, как и всегда, не было только голубого освещения и «магических эффектов». Волк играл вполне добросовестно. В надлежащую минуту появилась Дея и своим чудным трепетным голосом окликнула Гуинплена. И протянула руку, ища его…
Урсус кинулся к парику, взбил его, напялил на себя и, удерживая дыхание, тихими шагами приблизившись к Дее, подставил ей свою голову.
Затем он призвал на помощь все свое искусство и, подражая голосу Гуинплена, спел с выражением неизъяснимой любви арию чудовища в ответ на зов светлого духа.
Он продолжал так искусно, что и на этот раз цыганки принялись искать глазами Гуинплена, испуганные тем, что, не видя его, слышат его голос.
Говикем от восторга затопал ногами, захлопал в ладоши, производя невероятный шум и хохоча, как целое сборище богов. Мальчик, повторяем, оказался на редкость талантливым зрителем.
Фиби и Винос, как два автомата, которых заводил Урсус, начали изо всех сил трубить и бить в тамбурины; под эти оглушительные звуки обычно заканчивался спектакль и расходилась публика.
Урсус поднялся на ноги, обливаясь потом.
Он шепнул Гомо:
– Понимаешь, надо было выиграть время. Кажется, нам это удалось. Я неплохо вышел из положения, хотя было из-за чего потерять голову. Гуинплен, быть может, еще вернется завтра. Зачем же было преждевременно убивать Дею? Тебе-то я могу объяснить, в чем дело.
Он снял парик и отер лоб.
– Я гениальный чревовещатель, – пробормотал он. – Как я все это великолепно проделал! Пожалуй, я перещеголял Брабанта, чревовещателя короля Франциска Первого. Дея убеждена, что Гуинплен здесь.
– Урсус! – сказала Дея. – А где Гуинплен?
Урсус вздрогнул и обернулся.
Дея продолжала стоять в глубине сцены, под фонарем, спускавшимся с потолка. Она была бледна как смерть.
Она продолжала с неизъяснимой улыбкой, в которой сквозило отчаяние:
– Я знаю. Он нас покинул. Он исчез. Я знала, что у него есть крылья.
И, подняв к небу свои невидящие глаза, прибавила:
– Когда же мой черед?
III
Осложнения
Урсус растерялся.
Ему не удалось ввести Дею в заблуждение.
Было ли тому виною его искусство чревовещателя? Конечно нет. Он обманул зрячих Фиби и Винос, но слепую Дею не смог обмануть. Ведь Фиби и Винос смотрели только глазами, тогда как Дея видела сердцем.
Он был не в состоянии ответить ни слова. Он только подумал: Bos in lingua[222]. У растерявшегося человека точно бык подвешен к языку.
Когда человек находится во власти сложных чувств, он прежде всего испытывает приступ самоуничижения. Урсус пришел к печальному выводу: «Напрасно я столько труда потратил на звукоподражание!»
Как и всякий мечтатель, потерпевший неудачу, он принялся сетовать: «Полный провал! Я воспроизводил все эти голоса впустую. Что же будет теперь с нами?»
Он взглянул на Дею. Она стояла молча, не шевелясь, и все больше и больше бледнела. Ее неподвижный, слепой взор был устремлен куда-то вдаль.
На помощь Урсусу пришел случай.
Урсус увидел во дворе дядюшку Никлса – тот, держа в руке свечу, делал ему знаки.
Дядюшка Никлс не дождался конца фантастической комедии, единственным исполнителем которой был Урсус. Кто-то постучал в дверь харчевни, и дядюшка Никлс пошел отворить. Стучали дважды, и хозяин дважды уходил. Урсус, поглощенный своим стоголосым монологом, ничего не заметил.
Увидав, что Никлс машет ему рукой, Урсус спустился во двор.
Он подошел к хозяину гостиницы.
Урсус приложил палец к губам.
Дядюшка Никлс тоже приложил палец к губам.
Они смотрели друг на друга.
Каждый из них словно говорил другому: «Поговорим, но не здесь».
Никлс тихо отворил дверь в нижнюю залу. Они вошли. Кроме них, в комнате не было никого. Входная дверь с улицы и окна были наглухо закрыты.
Хозяин захлопнул дверь во двор перед самым носом любопытного Говикема.
Потом поставил свечу на стол.
Начался разговор. Вполголоса, почти шепотом:
– Мистер Урсус…
– Что, мистер Никлс?
– Я наконец понял.
– Вот как!
– Вы хотели убедить эту бедную слепую, что все идет как обычно.
– Закон не запрещает чревовещания.
– У вас настоящий талант.
– Вовсе нет.
– Вы удивительно умеете воспроизводить все, что вам хочется.
– Уверяю вас, что нет.
– А теперь мне нужно поговорить с вами.
– Поговорить о политике?
– Как сказать!
– О политике я и слушать не хочу.
– Вот в чем дело. Пока вы играли, изображая и актеров и публику, в дверь постучали.
– Постучали в дверь?
– Да.
