Человек, который смеется - Гюго Виктор

– Мне это не нравится.

– Мне тоже не нравится.

– Что же дальше?

– Я отворил.

– Кто же стучал?

– Человек, который вступил со мной в разговор.

– Что он вам сказал?

– Я выслушал его.

– Что вы ему ответили?

– Ничего. Я вернулся смотреть на вашу игру.

– Ну?

– Ну а потом в дверь постучали вторично.

– Кто? Тот же самый?

– Нет, другой.

– Он тоже с вами говорил?

– Нет, этот не сказал ни слова.

– Это лучше.

– А по-моему, нет.

– Объяснитесь, мистер Никлс.

– Угадайте, кто говорил со мной в первый раз?

– Мне некогда разыгрывать роль Эдипа.

– Это был хозяин цирка.

– Соседнего?

– Да, соседнего.

– Того, где гремит такая оглушительная музыка?

– Да. Ну так вот, мистер Урсус, он делает вам предложение.

– Предложение?

– Предложение.

– Почему?

– Да потому.

– У вас передо мной одно преимущество, мистер Никлс: вы только что разгадали мою загадку, а я никак не могу разгадать вашу.

– Хозяин цирка поручил мне передать вам, что он видел, как приходили полицейские, и что он, хозяин цирка, желая доказать вам свою дружбу, предлагает купить у вас за пятьдесят фунтов стерлингов наличными ваш фургон «Зеленый ящик», обеих лошадей, трубы вместе с дующими в них женщинами, вашу пьесу вместе со слепой, которая в ней играет, и вашего волка с вами в придачу.

Урсус высокомерно улыбнулся:

– Содержатель Тедкастерской гостиницы! Передайте хозяину цирка, что Гуинплен вернется.

Трактирщик взял со стула что-то темное и повернулся к Урсусу, подняв обе руки и держа в одной плащ, в другой кожаный нагрудник, войлочную шляпу и рабочую куртку.

– Человек, который постучал вторым, был полицейский, – сказал он. – Полицейский вошел и вышел, не произнеся ни слова, и передал мне вот это.

Урсус узнал кожаный нагрудник, рабочую куртку, шляпу и плащ Гуинплена.

IV

Moenibus surdis, campana muta[223]

Урсус ощупал войлок шляпы, сукно плаща, саржу куртки, кожу нагрудника – никаких сомнений быть не могло; коротким повелительным жестом, не произнося ни слова, он показал хозяину на дверь гостиницы.

Хозяин открыл ее.

Урсус опрометью выбежал на улицу.

Дядюшка Никлс следил за ним глазами. Урсус бежал так быстро, как только позволяли ему старые ноги, в том направлении, в каком утром увели Гуинплена. Четверть часа спустя запыхавшийся Урсус был уже в переулке, куда выходила дверца Саутворкской тюрьмы и где он провел столько часов на своем наблюдательном посту.

Этот переулок был безлюден не только в полночь. Но если днем он нагонял тоску, то ночью внушал тревогу. Никто не отважился бы появиться здесь позже определенного часа. Все словно боялись, как бы тюрьма и кладбище не сдвинулись с места, приди им фантазия обняться, и не раздавили их в этом объятии. Все это – ночные страхи. В Париже подстриженные ивы на улице Вовер тоже пользовались дурной славой. Поговаривали, будто по ночам эти обрубки деревьев превращаются в громадные руки и хватают прохожих.

Население Саутворка, как мы уже сказали, безотчетно избегало этого переулка между тюрьмой и кладбищем. В прежнее время поперек него протягивали на ночь железную цепь. Излишняя предосторожность, ибо самой лучшей цепью, преграждавшей вход в переулок, был внушаемый им ужас.

Урсус решительно свернул туда.

Какую цель преследовал он? Никакой.

Он пришел в этот переулок, чтобы выведать что-нибудь. Собирался ли он постучаться в тюремную дверь? Конечно нет. Это дикое и бесполезное намерение ему и в голову не приходило. Попытаться проникнуть в тюрьму, чтобы расспросить о Гуинплене? Безумие! Тюремные двери так же трудно отворяются для тех, кто хочет войти, как и для тех, кто хочет выйти. Их можно отпереть только именем закона. Урсус это понимал. Зачем же он пришел сюда? Чтобы увидеть. Что именно? Он и сам не знал. Что удастся. Очутиться против дверцы, за которой скрылся Гуинплен, – и то хорошо. Иногда самая мрачная, угрюмая стена приобретает дар речи и из щелей между ее камнями вырывается наружу сноп лучей. Порою из наглухо запертого темного здания пробивается тусклый свет. Внимательно рассмотреть оболочку таинственного – значит потерять время не напрасно. Мы все инстинктивно стараемся быть поближе к тому, что нас интересует. Вот почему Урсус вернулся в переулок, куда выходила задняя дверь тюрьмы.

Свернув в переулок, он услыхал один удар колокола, потом второй.

«Неужели полночь? – подумал он и машинально принялся считать: – Три, четыре, пять. Какие большие промежутки между ударами, – размышлял он. – Как медленно бьют часы! Шесть, семь».

Потом он мысленно воскликнул:

«Какой заунывный звон! Восемь, девять. Впрочем, все понятно. Пребывание в тюрьме нагоняет тоску даже на часы. Десять. Да, здесь и кладбище рядом! Колокол отмеряет живым – время, а мертвым – вечность. Одиннадцать. Увы! Тем, кто лишен свободы, он тоже отмеряет вечность. Двенадцать».

Он остановился.

«Да, полночь».

Колокол ударил тринадцатый раз.

Урсус вздрогнул.

«Тринадцать!»

Раздался четырнадцатый удар, потом пятнадцатый.

«Что это значит?»

Удары следовали через большие промежутки. Урсус слушал.

«Это не часы. Это колокол mutus[224]. Недаром я говорил: как медленно бьет полночь. Это не бой часов, а звон церковного колокола. Что же предвещает этот унылый звон?»

Во всех тюрьмах того времени, как и во всех монастырях, был так называемый колокол mutus, отмечавший печальные события. Этот «немой колокол» бил очень тихо, словно стараясь, чтобы его не услыхали.

Урсус опять возвратился в удобный для наблюдения закоулок, где он провел большую часть дня, не сводя глаз с тюремной дверцы.

Удары колокола по-прежнему, с большими равномерными паузами, следовали один за другим.

Погребальный звон колокола как бы расставляет в пространстве зловещие знаки восклицания. На развернутом свитке наших повседневных забот каждый его удар уныло отмечает красную строку. Похоронный звон похож на предсмертное хрипение человека. Он гласит о смертных муках. Если в домах, куда доносится этот звон, люди предаются неясным, полным ожидания мечтам, удары колокола резко нарушают их. Смутные мечты кажутся нам убежищем; человеку, объятому тоскою, они подают надежду: зловещий звук колокола отнимает ее своей определенностью. Он рассеивает туманную пелену, за которой стремится укрыться наше беспокойство. Он вызывает в нашей душе горестную тревогу. Похоронный звон напоминает о человеческих страданиях, о чем-то страшном. Эти печальные звуки обращены к каждому из нас. Они предостерегают. Нет ничего более мрачного, чем этот размеренный монолог. Удары, отделенные друг от друга равными промежутками, о чем-то говорят. Что кует молот колокола на наковальне нашей мысли?

Урсус продолжал считать удары, хотя это было бессмысленно. Он чувствовал, что он на краю бездны, и старался не строить догадок. Догадки – наклонная плоскость, по которой можно скатиться в пропасть. И все-таки – что означает этот звон?

Урсус смотрел в ту сторону, где, как он знал, находится тюремная дверца.

Вдруг в том месте, где чернело что-то вроде углубления, появился красноватый отблеск. Он становился все ярче и превратился в свет.

Это было не расплывчатое пятно, а четко обозначившийся в темноте четырехугольник. Дверь тюрьмы повернулась на петлях. Красноватый свет явственно обрисовал притолоку и косяки.

Дверь только приотворилась. Тюрьма не распахивает настежь своих ворот, она лишь наполовину раскрывает пасть, словно зевая от скуки.