Отчёт перед Эль Греко - Никос Казандзакис
С тех пор в сердце моем навсегда остались неотделимы друг от друга эти два глубоко чарующих образа, столь разделенных во времени скоропреходящем и столь единых во времени вечном, – я хочу сказать, в лоне Божием. Они похожи, как братья, – Святой Франциск Ассизский и Альберт Швейцер.
Та же огромная нежная любовь к природе. В сердце у них денно и нощно звучит гимн ко брату нашему Солнцу, к сестрам нашим Луне, Морю и Пламени. Оба они придерживают кончиками пальцев лист древесный и, подняв его к свету, видят там чудо всего творения.
То же нежное, почтения исполненное беспокойство обо всем, что только живет и дышит, – о человеке, о змее, о муравье. Для них обоих жизнь – священна: склонившись и заглядывая в глаза каждому живому существу, они содрогаются от радости, видя, как в глазах этих полностью отображается Творец. Глядя на муравья, на змею, на человека, они, счастливые, приходят к открытию, что все мы – братья.
То же действенное милосердие и доброта ко всему, что страдает: один из них избрал белых прокаженных, другой – черных прокаженных Африки, самую ужасную пропасть обездоленности и страдания. Я сказал «милосердие» и «доброта», однако нужно было сказать мета, ибо только это индийское слово верно передает то чувство, которое вызывает у двух этих братьев человеческое страдание. «Доброта» и «милосердие» предполагают двух – того, кто страдает, и того, кто жалеет страдающего. Мета же предполагает только абсолютное тождество: видя прокаженного, я тоже чувствую себя прокаженным. Мусульманский мистик IX века Сари-аль-Сакади выразил это сполна: «Только тогда двое любят друг друга в совершенстве, когда один из них обращается к другому: “О, мое ‘Я’!”»
То же божественное безумие: отречься от радостей жизни, пожертвовать малыми жемчужинами, чтобы приобрести Великую Жемчужину; оставить проторенный путь, ведущий к легкому счастью, и идти суровым путем восхождения, который поднимается между двумя пропастями к божественному безумию. По собственному желанию избрать невозможное.
Тот же присущий обоим добрый юмор: смех бьет ключом из глубин стремящегося к добру сердца, радость, горячо любимая дочь богатствами изобилующей души, сила видеть и воспринимать с нежностью и пониманием лицо повседневной действительности. Суровые спартанцы воздвигли алтарь богу Смеха: крайняя суровость всегда обращается к смеху, потому что только смех и способен помочь глубокой душе выдержать жизнь. Бог дал обоим этим братьям радостное сердце, и потому как он дал им радостное сердце, к вершине своей борьбы – к Богу, они идут радостно.
Та же страстная любовь к музыке. Сказанное Фомой Келано об одном из них совершенно справедливо в отношении другого: «Очень тонкая перегородка отделяла брата Франциска от вечности: вот почему он слышал божественную мелодию через эту тонкую перегородку». Наслаждение, которое испытывали оба они, слушая эту мелодию, близко к экстазу. «Если бы ангелы, игравшие мне во сне на скрипке, еще раз провели смычком по струнам, душа моя оторвалась бы от тела, ибо такое блаженство невыносимо», – говорил один из них. Я уверен, что и другой в равной степени испытывал верх блаженства, исполняя Баха.
Оба они владеют философским камнем, превращающим самые дешевые металлы в золото, а золото – в дух. Самую ужасную действительность, болезнь, голод, холод, несправедливость, уродство они превращают в самую реальную реальность, над которой витает дух. Нет, не дух, а любовь. И любовь в сердцах их, подобно солнцу в великих империях, не угасает ни на миг.
Все это было значительно позже. В те решающие берлинские дни я о том не знал, а когда увидел человеческое чудо в эльзасской деревушке, пальцы мои были уже испачканы чернилами, кощунственное неистовство превращать жизнь в слова, сравнения и рифмы уже охватило меня, и я, сам не знаю, как дошел до того, что стал писакой. До того, что я презирал больше всего, – подобно козе, утолять голод бумагой.
Эти Бедняжки Божии сумели оказать мне только одну драгоценную помощь, показав, что человек может и обязан пройти весь избранный им путь до самого конца. Кто знает, – может быть, все борцы встречаются в конце пути. Так они стали для меня высочайшим образцом настойчивости, терпения и надежды. Да будут же благословенны оба эти атлета, научившие меня, что только благодаря надежде достигаем мы безнадежного.
Воодушевленный ими, я сделал попытку превозмочь свое естество и на некоторое время вступил на путь, на который толкали меня сострадание, возмущение и пробирающие до кости слова Итки. В этом я не раскаиваюсь. Когда я снова вернулся на мой естественный путь, то почувствовал, что сердце мое наполнилось человеческим страданием, и что есть только один путь к спасению – спасать, или же, – и этого достаточно! – бороться за то, чтобы спасать. И еще, что мир этот – не призрак, что он – настоящий, а душа человеческая не облачена, как наставлял Будда, в воздух, – она облачена во плоть.
Но когда я пытался принять решение, помню, разум мой долго сопротивлялся, будучи все еще облачен в оранжевую рясу Будды. «То, что ты собираешься делать, – тщета, – говорил он сердцу. – Мира, к которому ты стремишься, – в котором никто не страдает от голода, холода и несправедливости, – не существует, и не будет существовать никогда». И услышал я, в глубине существа моего ответило ему сердце: «Не существует, но будет существовать, потому что я того желаю. С каждым ударом своим я желаю того, хочу того. Я верю в несуществующий мир, и, веря, создаю его. Несуществующим мы называем то, чего желаем недостаточно».
Ответ сердца глубоко взволновал меня. Если это правда, то какая страшная ответственность за несправедливость и позор, существующие в мире, лежит на человеке!
Прошло не так уж много дней, но ритм, – возможно, потому что душа моя была уже готова, – стал быстрее. Одно за другим происходили события, которые только подталкивали меня: в другой раз я воспринимал бы их как видение, теперь же – как плоть от плоти моей.
Однажды утром, еще до того, как мы проснулись, снизу, с улицы послышался нескончаемый глухой гул, словно где-то очень далеко мычало стадо быков, ведомых на бойню: они уже почувствовали красные ленты у себя на шеях и принялись мычать.
Итка вскочила с кровати, набросила на себя свое дырявое пальто и, даже не глянув в мою сторону, загрохотала по лестнице. Мычание раздавалось все ближе. Я бросился к окну и распахнул его. Легкими хлопьями летел снег. В Греции
