Отчёт перед Эль Греко - Никос Казандзакис

– И что же? Что же было потом? Как избавление пришло к вам? – нетерпеливо спросил я, когда мой товарищ замолчал снова.

– Тихо, бесшумно, как приходит почти всегда. Как созревает плод, наливаясь медом. Так созрело и налилось медом сердце мое. Все вдруг показалось мне простым и несомненным. Кончились тревоги, колебания, борьба. Сидя у ног Святого Франциска, я оказался в Раю. Франциск – брат-привратник, отворивший мне врата.

Мы уже подошли к Ассизе. Солнце освещало ее полуразрушенный замок цвета крови. Маленький колокол Святой Клары с серебристым голосом зазвонил, радостно кудахтая, словно горная куропатка.

– Простите, я слишком много говорил о себе, – сказал Йоргенсен. – Считайте это исповедью. Я намного старше вас, и мне нравится исповедоваться тем, кто моложе. Возможно, потому, что исповедь может принести пользу только тем, кто моложе.

А я, чтобы скрыть волнение, засмеялся и сказал:

– О, если бы привратником у врат Райских и вправду был Святой Франциск! Какое бы это было счастье! Он пускал бы туда грешных и праведных, верующих и неверующих, и даже богатых. Даже самых презренных животных – мышей, червей, гиен.

– Это была бы анархия, – серьезно сказал Йоргенсен. – И не только анархия, – это было бы несправедливо.

Мы миновали городские ворота. Слева был монастырь Святой Клары, справа – дом, в котором я жил.

– Поднимусь-ка и я на минуту, поприветствую старую графиню, – сказал мой товарищ. – Помню, какой она была, когда я только приехал. Самая прекрасная дама Ассизы. Она овдовела совсем молодой и так больше и не вышла замуж. Помню, как она ездила верхом на белой лошади по своим угодьям – масличным рощам и виноградникам. Если бы она жила во времена Святого Франциска, то могла бы стать его Святой Кларой.

– Стало быть, и она верует, как и вы? – спросил я.

– Разве вы не видели ее лица? Оно сияет!

Мы поднялись. В большом пустынном палаццо было прохладно, и в комнате графини горел камин. Служанка Эрмелита накрыла на низеньком столике и принесла своей госпоже кофе, молоко и пшеничный хлеб. Увидев нас, Эрмелита принесла и другие чашки. Мы сели.

Состарившееся аристократическое лицо и вправду сияло. Мягкие, большие, совершенно черные глаза оставались неподвластны времени. Двери в сад были распахнуты, цветущий розовый куст сиял в лучах солнца.

– Куда вы ходили на рассвете? – спросила графиня. – Уверена, что вы говорили о Святом Франциске.

– Откуда вы знаете, графиня? – ответил Йоргенсен и, улыбнувшись, взглянул на меня.

Графиня засмеялась:

– Совсем недавно я вышла в сад и издали увидела, как вы направляетесь сюда. И оба вы были в огне!

Вновь, совсем как наяву, со всеми подробностями вернулись дни, проведенные в Ассизе, и Святой Франциск сам, без моей просьбы о помощи, поспешил указать мне путь! С чувством тошноты и страха я видел издали, как Святой Франциск обнимает прокаженных. Я видел, как он проповедует, странствуя босиком, как его прогоняют с улюлюканьем, бьют, швыряют в него камнями, а лицо его блаженно сияет. Я видел его, и сердце мое противилось!

«Этого ни за что! – говорил я удрученно. – Уж лучше быстрая мученическая смерть». Сносить повседневные издевки был сверх моих сил.

Непосредственное общение с людьми всегда вызывало у меня дискомфорт. Издали я готов был с радостью помогать им изо всех сил. Я любил и жалел всех их, но только издали. Вблизи я не мог выносить их в течение сколь-нибудь продолжительного времени, они тоже не выносили меня, и мы расставались. Я страстно люблю одиночество, тишину, люблю часами смотреть на огонь или на море, и ни в каком другом обществе не нуждаюсь. Огонь и море всегда были для меня самыми верными и дорогими товарищами. Ту или иную женщину, ту или иную идею я мог полюбить только тогда, когда обнаруживал в них основные черты огня и моря.

А кроме того, – говорил я, чтобы оправдать свою собственную неспособность повторить восхождение, которое совершил Святой Франциск, – в наше время Маммоны и Молоха разве может снова появиться на земле Бедняжка Божий? Столько наивности, чистоты и любви? Некий небесный Дон Кихот?

Я множество раз говорил это себе в утешение, не зная, что на земле уже появился новый Бедняжка Божий, окруженный прокаженными неграми. Если бы я познакомился с ним в те решающие переходные берлинские дни, толкавшие меня от буддистского бездействия к революционному действию, я еще больше устыдился бы собственного малодушия. С ним я познакомился позже, значительно позже, когда жизнь моя уже не могла, – а может быть, и не должна была, – измениться. Когда для исполнения своего долга, я стал на совсем иной путь.

Я был сильно взволнован, идя в августовский полдень по улочке затерявшейся в эльзасских лесах крохотной деревушки Гунсбах и стучась затем в дверь к Святому Франциску наших дней. Он сам открыл дверь и протянул мне руку. Он говорил глубоким, тихим голосом и смотрел на меня, улыбаясь из-под толстых седых усов. Такими были и виденные мной старые критские вояки – исполненные доброты и неукротимой воли.

Эта минута была угодна судьбе, – сердца наши открылись друг другу. Я остался у него до поздней ночи. Мы говорили о Христе, о Гомере, об Африке, о прокаженных и о Бахе. Под вечер мы отправились в сельскую церквушку.

– Давайте помолчим, – сказал он по дороге, и глубокое волнение было на его суровом лице.

Он шел играть Баха. Когда он сел за орган, это был, пожалуй, один из счастливейших часов в моей жизни.

На обратном пути я увидел растущий у широкой дороги полевой цветок, и нагнулся, чтобы сорвать его.

– Нет! – сказал он, удерживая мою руку. – Он тоже обладает жизнью, к которой нужно относиться с почтением.

По отвороту его пиджака двигался маленький муравей. С невыразимой нежностью взял он муравья и опустил на землю, – подальше, чтобы не растоптали. Он не сказал ничего, но по губам его перекатывались нежные слова его предка из Ассизы: «Братец мой, муравьишка…»

Расстались мы только ночью. Я вернулся к своему одиночеству, но этот августовский день никогда не угасал в памяти моей. Я больше не был одинок. Рядом со мной, своим твердым юношеским шагом с непоколебимой уверенностью шел по своему пути и этот борец. Это был не мой путь, но великим утешением и суровым уроком было для меня видеть, с какой убежденностью, с каким упорством совершает он свое восхождение. С того дня я убедился, что житие Святого Франциска не было сказкой. Теперь я был