Отчёт перед Эль Греко - Никос Казандзакис

Йоргенсен печально улыбнулся и покачал головой:

– Разве кто-нибудь когда-нибудь сумеет рассказать о Святом Франциске так, как он того заслуживает? Даже Данте, и тот не смог. Знаете одиннадцатую песнь «Рая»?

Я обрадовался. В то время я особенно любил эту песнь и часто, гуляя в одиночестве за городом и по улочкам Ассизы, шептал ее первые стихи:

О, смертных безрассудные усилья!

Как скудоумен всякий силлогизм,

Который пригнетает ваши крылья! [2]

И мы оба принялись декламировать бессмертный оригинал, побратавшись вдруг, осененные великим крылом Поэта.

Мы шли вверху вдоль оврага, густо покрытого масличными рощами и виноградниками. Солнце уже взошло, наполнив мир светом и протяженными тенями. Некоторое время мы молчали. Наконец, мой товарищ повернулся ко мне и спросил:

– Почему вы любите Святого Франциска?

И тут же раскаялся в своих словах.

– Простите. Я бестактен.

– Я люблю его по двум причинам, – ответил я. – Во-первых, он – поэт. Один из величайших поэтов раннего Возрождения. Он нагнулся и услышал в самых незначительных созданьях Божиих то бессмертное, что пребывает в них, – мелодию.

– А еще почему? – спросил Йоргенсен. – Еще?

– Еще я люблю его потому, что душа его, благодаря аскетической жизни и любви, превозмогла действительность – голод, холод, болезнь, презрение, несправедливость, уродство – и смогла преобразовать ее в радостный, осязаемый, более истинный, чем сама истина, сон. Франциск открыл секрет, который пытались открыть средневековые алхимики, – тайну преобразования самого дешевого металла в чистое золото. Потому что «философский камень» для Франциска не был чем-то недосягаемым, далеко отстоящим от человека, который должен был найти его, приводя в смятение законы природы. Философским камнем было сердце его. Благодаря этому чуду тайной алхимии, он подчинил действительность, освободил человека от нужды, полностью преобразовал плоть в дух. Святой Франциск для меня – великий стратег, ведущий толпы человеческие к абсолютной победе.

– И больше ничего?

– Я знаю, о чем вы спрашиваете. Нет, больше ничего. Стратег, поэт и больше ничего.

Мы снова замолчали.

– Этого недостаточно, – сказал вскоре Йоргесен и протянул было руку, словно желая коснуться моего плеча и тем самым смягчить резкость своей фразы.

Однако он удержал руку в воздухе и сказал еще более решительно:

– Нет, этого не достаточно.

Я хотел было ответить, но побоялся заговорить резко и сдержался.

Словно продолжая размышлять вслух, Йоргенсен сказал:

– Поэтому на лице у вас столько беспокойства. Вы еще боретесь, еще не обрели избавления. И эта повседневная борьба изнуряет вас. Поэтому я остановил вас сегодня утром и заговорил с вами.

– Разве вы можете помочь мне в моей борьбе? – спросил я, и голос мой, вопреки моему желанию, прозвучал гневно и иронически.

Мне стало стыдно. Иногда, когда мы говорим, душа наша не успевает повелевать телом.

– Не сердитесь, – сказал Йоргенсен. – Нет, не могу. Каждый должен найти свой собственный путь к спасению. К спасению от чего? От эфемерного. Спастись от эфемерного и обрести вечное.

– И вы, судя по вашему безмятежному лицу, спокойной, уверенной походке и неизменно ласковому тону, нашли свой путь, – сказал я все еще раздраженно. – И смотрите на нас, на других, которые еще борются, сострадательно, а то и пренебрежительно. Может быть, вы родились с привилегиями, с уравновешенными способностями и не познали борьбы.

Йоргенсен остановился, быстро взглянул на меня, и теперь уже решительно протянул руку, словно утопающему, и схватил меня за руку.

– Вы еще молоды. Я тоже был когда-то молод, и знаю что это такое. У вас нет терпения, нет еще скромности, вы еще не соглашаетесь позвать на помощь. Позвольте же мне ответить вам. Нет, с привилегиями я не родился, и что такое тревога, борьба и высокомерие, мне хорошо известно. В молодости я обладал огромным люциферовским честолюбием, писал романы, полные чувственности, иронии и пафоса, со временем мне уже стало недостаточно искусства, и я устремился в науку, стал фанатиком дарвинизма и всех антихристианских идей. Я желал сокрушить все цепи – религию, общество, мораль, – и возвел «Я» на престол, возвышавшийся в центре всей жизни. «Война прадавнему врагу!» – провозглашал я. «Прадавним врагом» я называл Бога. Я писал, выступал всюду с речами, носился со знаменем в руках. И вдруг остановился и замолчал. Неожиданное, несказанное смятение потрясло душу мою. Я не знал, как и откуда пришло это смятение, – может быть, оно пребывало во мне всегда, и только ожидало своего часа? Я покинул родину, чтобы избавиться от друзей и привычек, путешествовал по Германии, приехал в Италию и оказался в Ассизе.

Йоргенсен улыбнулся.

– С тех пор прошло тридцать лет. С тех пор я вот уже тридцать лет живу в Ассизе, в тени Святого Франциска. Слава Богу!

– И что же? – взволнованно спросил я. – Других ваших книг, кроме «Святого Франциска», я не читал.

– Тем лучше. Я опубликовал «Путевой дневник», в котором рассказывал, пытался рассказать о переживаниях, вызванных созерцанием старинных городов, замков, церквей, живописи… Я собрался было пойти в бенедиктинский монастырь, но испугался и утром следующего же дня ушел оттуда, – столь сладостной и обворожительной показалась мне жизнь, и столь отличной от того, что я пережил там в тихой блаженной обители. Впервые я увидел путь, ведущий к счастью, но не решился вступить на него…

Йоргенсен повернулся и с радостным волнением указал на святую Ассизу с ее старинными крепостными стенами, израненным акрополем Рокка Гранде, с огромным трехъярусным, словно крепость, собором Святого Франциска.

– Вернемся и посмотрим город? – предложил он.

Мы пошли обратно. По пути нам встречались стройные, с пламенными глазами крестьяне, идущие следом за знаменитыми белоснежными умбрскими волами, которые ступали тяжелым размеренным шагом, а их крутые рога были увенчаны зрелыми колосьями. Молодая крестьянка с волосами цвета воронова крыла приветливо поздоровалась серебристым голоском.

– Pax et bonum! – по-францискански ответил на приветствие Йоргенсен.

Он указал на большую церковь у подножья Ассизы, внутри которой находится крохотная церквушка Франциска – Порциункола.

– Там, в Порциунколе я впервые, сам того не желая, преклонил колени, увидав тело Святого с нанесенными в пять его частей ранами. Но затем мне стало стыдно, я разозлился, поднялся и ушел. «Что со мной? – гневно спрашивал я себя. – Почему я стал на колени?» И тут же почувствовал в душе необъяснимую умиротворенность. «Почему? Почему? – снова спрашивал я. – Почему я чувствую такое облегчение?» И, правда, никогда прежде я не испытывал такого счастья. И, тем не менее, некто внутри меня, не желал уверовать. Он презирал все сверхъестественное, полагаясь только на одно – на разум человеческий. Только то,