Отчёт перед Эль Греко - Никос Казандзакис
Корабль был заполнен людьми, с корнем вырванными из родной земли, которых я вез, чтобы посадить в почве Греции. Люди, кони, быки, корыта, колыбели, постели, святые иконы, Евангелия, сапы и мотыги, спасшиеся от большевиков и курдов, направлялись в свободную Грецию. Без стыда признаюсь, что я был глубоко взволнован. Я был словно кентавр, а вся эта ватага корабельная была моим телом от шеи и ниже.
Черное море слегка волновалось, имело цвет темной синьки и пахло арбузом. Слева проплывали некогда принадлежавшие нам берега и Понтийские горы, справа – сверкающее, бескрайнее море. Кавказ уже утонул в солнечных лучах, но сидевшие на корме спиной ко мне старики были не в силах оторвать взгляд от любимого горизонта. Кавказ исчез, словно рассеявшийся призрак, все так же непоколебимо, неугасимо оставаясь в зеницах глаз их. Тяжело, очень тяжело душе оторваться от родины. Горы, море, любимые люди, бедный любимый домик – все это щупальца осьминога, который и есть душа.
Я сидел на носу корабля, на свернутых канатах, а вокруг меня толпились мужчины и женщины – из Карса, из Сухуми, спасшиеся бегством из Тайгана. Страданиям их не было конца, и каждому не терпелось рассказать о них, чтобы на душе полегчало. Я слушал, восхищаясь втайне выдержкой ромейской нации. Потому что когда они оплакивали своих пропавших близких, сожженные дома, вспоминали пережитые ужасы и голод, кто-нибудь из них вдруг вставлял грубую шутку, от которой несчастье вмиг исчезало, и головы снова бодро поднимались. Когда молодая пышная женщина оплакивала убитого мужа, верзила с черными, как смоль, обвислыми усами тронул ее за плечо своей огромной ручищей и сказал:
– Не горюй, Мариорица! Даже если двое останутся на всем свете, – я и ты, к примеру, – греческая земля снова наполнится детьми!
Он огляделся вокруг.
– Знаете, братья, где надежда мира? Думаете, в голове? Нет, ниже! Думаете, в сердце? Нет же, нет, ниже, намного ниже!
Он бросил быстрый взгляд на женщин и добавил:
– Кабы не женщины, показал бы я вам, где находится надежда мира! Так что, не плачьте!
Женщины покраснели, мужчины засмеялись:
– Ты ведь остался без жены, Феодорис. Спасибо, что рассмешил нас!
Только один человек сидел в стороне и молчал. Он не смеялся и не рассказывал о своих страданиях, словно и не желая, чтобы ему полегчало. Звериное тело, бычья шея, длинные ручищи, доходившие чуть ли не до колен, распахнутая густо поросшая волосами грудь. Никогда не приходилось мне встречать человека столь похожего на медведя.
Все уже разошлись и уснули, улегшись на своих лохмотьях, а он все сидел, вытянув свою толстую шею и смотря на море. Я подошел к нему и почувствовал, как беспокойная сила изливается от этой неподвижной человеческой громады.
– Все молчишь, – начал я, чтобы завязать разговор.
Он повернулся, посмотрел на меня и вытянул руки, так что кости хрустнули.
– А о чем говорить? О страданиях, чтобы стало легче? Не хочу, чтобы стало легче.
Он замолчал, затем поднялся, будто намереваясь уйти, и снова сел. Чувствовалось, что внутри него происходит борьба: говорить ему не хотелось, но сердце было уже полно через край, и поскольку мы остались одни и опустилась ночь, он несколько смягчился.
– Видел горы и леса Кавказа? Я годами бродил по ним в одиночестве. Меня прозвали диким вепрем, потому что я ни с кем не общался. Ни в харчевню не ходил, ни в церковь. Так вот и бродил сам по горам. Камень за камнем все горы съел. Скалоруб, камнетес, угольщик. Гол да убог. Но я был молод, силен, как зверь, и ни в ком не нуждался. Однажды, взбираясь на гору, я вдруг почувствовал, как сила распирает меня, и, чтобы не лопнуть, принялся крушить гору, рубить самые толстые сосны и строить дом у источника. Я построил его полностью – с окнами и дверями. Женщины и мужчины из ближайшей деревни пришли посмотреть на него, принесли вино и закуску. А я уселся на скале напротив и смотрел на него. Подошла ко мне одна девушка, села рядом и тоже стала смотреть. И пока мы смотрели, потерял я голову, а утром оказался женат.
Он вздохнул.
– Оказался я женат. Головокружение прошло, разум вернулся с высоких гор.
– Что есть будем, жена? – спрашиваю. – Я и себя прокормить не могу. А двоих-то как? А еще и детей?
– Будь спокоен, – говорит она. – Пошли в церковь.
– Что мне в церкви делать? Не пойду.
– Пошли, говорю.
Пошли мы, перекрестились и приободрились.
– А теперь пошли работать на нашем поле, – говорит жена.
– На каком еще поле?! Сплошные камни!
– Разобьем камни, уберем их и будет земля.
Мы пошли, разбили камни, добыли землю и посадили деревья.
– Пошли теперь подстрижем маслины, – снова говорит жена.
– Какие еще маслины? Сухостой.
– Пошли, тебе говорят.
Пошли мы и обрезали сухие ветви. Мы садили и стригли деревья, имели вдоволь хлеба, и масла было у нас вдоволь. Дед мой, – Бог да благословит прах его! – говаривал: «Не бойся ни бедности, ни наготы, лишь бы жена была хорошая!»
Он снова умолк, схватил конец веревки и принялся потрошить его конец ногтями, словно дикий кот, и в темноте было слышно скрип его зубов.
– А потом? Потом? – спросил я взволнованно.
– Довольно! Думаешь, я тоже буду рассказывать про свои страдания?
– А твоя жена?
– Довольно, я сказал!
Он зажал голову между колен и больше не заговорил.
«Слезы человеческие могут вращать водяные мельницы на всей земле, но мельницы Божьей не вращают», – сказал мне как-то в одном селе столетний македонянин, гревшийся на солнце, сидя на пороге своей хижины. Любовь и сострадание – дочери человеческие, но не Божьи. Какие невыносимые страдания вез этот корабль в Грецию! Но спасибо времени, – оно нас жалеет. Время – губка, которая все стирает. Свежая весенняя травка вскоре покроет могильные плиты, и жизнь, тяжело дыша, снова пойдет в гору.
Звезды заполнили небо. Мое любимое созвездие Скорпиона с изогнутым хвостом и красным глазом гневно поднималось из моря. Вокруг меня было страдание человеческое, а вверху надо мною – молчаливое, нелюдимое, грозное звездное небо. Все эти светящиеся знаки, конечно же, обладают скрытым смыслом. Этот тысячеокий
