Человек, который смеется - Гюго Виктор

И он позволил разлучить себя со всем этим! Он покинул восхитительное существо, сердце, сроднившееся с его сердцем, нежную любовь, божественный слепой взор, единственный взор, сумевший его разглядеть! Дея была его сестрой, ибо он чувствовал между ними высокие братские узы, тайну, в которой заключено все небо. С детских лет Дея была его невестой, ибо каждый ребенок имеет такую избранницу, и жизнь всегда начинается чистым союзом двух непорочных душ, двух маленьких невинных существ. Дея была его супругой, ибо у них на самой вершине дерева Гименея было свое гнездо. Больше того, Дея была его светом: без нее все казалось небытием и пустотой, и он видел ее окруженной лучезарным сиянием. Как жить без Деи? Что делать с собой? Без нее все в нем мертво. Как мог он потерять ее из виду хотя бы на мгновение? О несчастный! Он позволил себе уклониться от своей путеводной звезды, а там, где действуют грозные, неведомые силы притяжения, всякое уклонение увлекает в бездну. Куда же закатилась его звезда? Дея! Дея! Дея! Увы! Он потерял свое светило. Удалите звезды с неба – что останется от него? Сплошной мрак. Но почему же все это исчезло? Как он был счастлив! Бог создал для него рай, вплоть до того, что впустил туда и змия! Но на этот раз искушению подвергся мужчина. Его похитили оттуда, и он попал в страшную западню, в адский хаос мрачного хохота. Горе! Горе! Как ужасно было все то, что околдовало его! Что такое эта Джозиана? Страшная женщина – не то зверь, не то богиня! Из пропасти, куда его низвергли, Гуинплен видел теперь оборотную сторону того, что недавно ослепляло его. Отвратительное зрелище! Знатность оказалась уродливой, корона – омерзительной, пурпурная мантия – мрачной, стены дворцов – насквозь пропитаны ядом, трофеи, статуи, гербы – фальшивыми; в самом воздухе было что-то нездоровое, что-то предательское, способное свести с ума. Лохмотья фигляра Гуинплена были прекрасны. Как вернуть «Зеленый ящик», бедность, радость, счастливую бродячую жизнь вместе с Деей, похожую на жизнь ласточек? Они были вместе, встречались ежеминутно, вечером, утром, за столом касались друг друга локтями, коленями, пили из одного стакана. Солнце заглядывало в окошко, но оно было только солнцем. Дея же была любовью. Ночью они чувствовали, что спят почти рядом, и сновидения Деи витали над Гуинпленом, а сновидения Гуинплена реяли над Деей! Пробуждаясь, они не могли поручиться, что не обменялись поцелуями в голубой дымке сонных грез. Вся невинность была воплощена в Дее, вся мудрость – в Урсусе. Они переходили из города в город, напутствуемые и поддерживаемые неподдельным весельем любившего их народа. Они были странствующими ангелами, в достаточной мере людьми, чтобы ступать по земле, и недостаточно крылатыми, чтобы улететь на небо. А теперь все исчезло. Куда? Неужели они скрылись бесследно? Каким могильным ветром унесло их? Они поглощены мраком, потеряны безвозвратно. Увы! Неумолимые деспоты, угнетающие малых, имеют в своем распоряжении все темные силы и способны на все. Что сделали с ними? И его не было тут, чтобы заступиться за них, чтобы заслонить их грудью, защитить своим титулом лорда, своей знатностью и шпагой, кулаками фигляра! И вдруг ему в голову пришла горькая мысль, быть может, самая горькая из всех. Нет, он не мог бы их защитить. Именно он был причиной их гибели. Ведь только для того, чтобы уберечь от них лорда Кленчарли, чтобы оградить его достоинство, на них и обрушился всей своей гнусной тяжестью полновластный общественный произвол. Лучшим средством защиты их было бы для Гуинплена исчезнуть, тогда отпали бы все поводы для преследования. Не будь его, их оставили бы в покое. Это леденящее душу открытие придало новый оборот его мыслям. Почему он позволил разлучить себя с Деей? Разве его первым долгом не было охранять Дею? Служить народу и защищать его? Но разве Дея не воплощение народа? Дея – сирота, слепая, само человечество! Что сделали с ними? Жгучее, мучительное сожаление! Беда разразилась только потому, что его не было с ними. Иначе он разделил бы их участь: он увел бы их с собою либо погиб вместе с ними. Что станется с ним теперь? Разве может существовать Гуинплен без Деи? С ее утратой потеряно все. Все кончено! Любимые, родные люди пропали. Наступил конец всему. Зачем бороться, если он осужден и отвержен? Нечего больше ждать ни от людей, ни от неба. Дея! Дея! Где Дея? Потеряна! Неужели потеряна? Тот, кто утратил душу, обретает ее лишь в смерти.

В горестном волнении Гуинплен положил руку на парапет, как бы найдя решение, и посмотрел на реку.

Он не спал уже третью ночь. Его била лихорадка. Мысли, казавшиеся ему ясными, в действительности были смутны. Он испытывал неодолимую потребность уснуть.

Несколько мгновений стоял он, наклонившись над водой; черная гладь сулила ему спокойное ложе, вечное забвение… Страшный соблазн.

Он снял с себя кафтан и положил его на парапет, затем расстегнул камзол; когда он начал снимать его, рука наткнулась на какой-то предмет, лежавший в кармане. Это была красная книжечка, которую ему вручил библиотекарь палаты лордов. Он вынул книжечку из кармана, посмотрел на нее при тусклом свете, нашел карандаш, написал на первой чистой странице две строки: «Я ухожу. Пусть мой брат Дэвид займет мое место и будет счастлив». И подписал: «Фермен Кленчарли, пэр Англии».

Затем он снял камзол и положил его на кафтан. Снял шляпу и положил ее на камзол; записную книжку, открытую на той странице, где сделал надпись, положил в шляпу. Увидев на земле камень, поднял его и придавил им шляпу.

Потом посмотрел вверх, в беспредельный мрак, расстилавшийся над ним.

Голова его медленно поникла, как будто ее тянула в пучину незримая нить.

В нижней части парапета было отверстие; он вставил в него ногу, чтобы легче было опереться коленом; теперь оставалось только броситься вниз.

Заложив руки за спину, он подался вперед.

– Да будет так, – промолвил он.

И устремил взор на воду.

В эту минуту он почувствовал, что кто-то лижет ему руки.

Он вздрогнул и обернулся.

Перед ним был Гомо.

Заключение

Море и ночь

I

Сторожевая собака может быть ангелом-хранителем

У Гуинплена вырвался крик:

– Это ты, волк?

Гомо завилял хвостом. Глаза его сверкали в темноте. Он смотрел на Гуинплена.

Затем он снова начал лизать ему руки. С минуту Гуинплен был точно пьяный. Он был потрясен внезапно вернувшейся надеждой. Гомо! Откуда он взялся? За двое последних суток Гуинплен испытал всякие неожиданности; ему оставалось еще пережить нежданную радость. Эту радость принес Гомо. Вновь обретенная уверенность или, по крайней мере, надежда, внезапное вмешательство таинственной, благодетельной силы, быть может присущей судьбе, жизнь, проникшая в непроглядный мрак могилы, свет исцеления и свободы, блеснувший, когда уже не ждешь ничего, точка опоры, обретенная в минуту крушения, – всем этим оказался Гомо для Гуинплена. Волк казался ему озаренным сиянием.

Между тем волк побежал назад. Вскоре он обернулся, словно для того, чтобы посмотреть, идет ли за ним Гуинплен.

Гуинплен последовал за ним. Гомо помахал хвостом и побежал дальше.

Он спускался по набережной Эфрок-Стоуна. Спуск вел к берегу Темзы. Гуинплен следовал за Гомо.

Время от времени Гомо поворачивал голову, чтобы удостовериться, идет ли за ним Гуинплен.

Порой самый проницательный ум не может сравниться с чутьем преданного животного. Животное как будто обладает даром ясновидения.

В иных случаях собака следует за хозяином, в иных – ведет его за собой, и тогда инстинкт животного руководит разумом человека. Тонкое чутье зверя безошибочно разбирается там, где мы теряемся во мраке. Животное испытывает смутную потребность стать нашим проводником. Знает ли оно, что нам угрожает опасность сделать неверный шаг и что надо помочь нам избежать опасности? Вероятно, нет. А может быть, и да; во всяком случае кто-то знает это за него; мы уже говорили, что нередко помощь, которую в решительные минуты оказывают нам существа низшие, на самом деле приходит к нам свыше. Мы не знаем, в каком обличье может явиться Бог. Иногда зверь служит выразителем воли Провидения.