Отчёт перед Эль Греко - Никос Казандзакис

– Взгляни, святой настоятель, – закричал он, – взгляни, как меня убивают антихристы за то, что я голосовал за тебя недавно на выборах!

Настоятель поднялся бледный, как полотно, и крикнул:

– Вон! Вон отсюда! Разве ты не видишь, – гости у нас?!

Но монах не желал уходить. Он сорвал с головы изодранный в клочья клобук. Кровь лилась с него.

– Я повешу это на икону Святого Павла: пусть видит, до чего дошел его монастырь!

Взволнованные эпитропы встали со своих мест и уговорами пытались выдворить его, тот упирался, но, в конце концов, его увели. Воспользовавшись случаем, мы проскользнули между монахами и вышли из гостевых покоев.

Спустившись во двор, мы молча прогуливались там. Привратник заметил нас, понял, оставил своих «святошечек и бесиков», подошел к нам и радостно сказал:

– Не кручиньтесь, чада. Видели отца Иннокентия? Голову ему развалили, но не волнуйтесь, – заживет. Не впервой!

– И часто такое в монастыре случается? – спросил мой друг. – Стало быть, и сюда вхоже Искушение?

– А куда же ему еще быть вхожим, добрый молодец? Тут что ни делай, оно все равно путь найдет.

Был, говорят, однажды монастырь с 365 монахами, а у каждого монаха – по три платья и по три коня – белый, рыжий и вороной. И каждый день трижды объезжали они вокруг монастыря, чтобы не пустить в него Искушение: утром на белых конях, в полдень – на рыжих, а вечером – на вороных.

– И что же? – спросил мой друг. – Вошло Искушение?

Лукавый монах засмеялся:

– Ты что, шутишь? Пока они катались на конях вокруг стен, Искушение сидело внутри на настоятельском престоле. Оно и было настоятелем.

– А тебе, святой привратник, приходилось ли тебе видеть Искушение? – спросил мой друг.

– Как же не приходилось? Конечно, приходилось.

– Ну, и каково оно?

– Безбородое, толстенькое, пухленькое, двенадцатилетнее.

Он замолчал, глянул на нас и подмигнул:

– Видели нашего святого настоятеля? Как он вам? Примите его благословение!

Он засмеялся и отправился обратно в свою твердыню за вратами.

Несколько монахов окружили нас, стараясь, чтобы мы забыли о разбитой голове отца Иннокентия. Они повели нас поклониться святым мощам, костям и Дарам Волхвов – злату, ладану и смирне, благоговейно хранимым в серебряном ковчежце. Они заставили нас наклониться и понюхать их. «Столько веков прошло, а они все благоухают, вот чудо-то великое!» – говорили монахи.

Когда мы вышли во двор и остались одни, привратник кивнул, подзывая к себе.

– Ну, что, пахнут? – спросил он, посмеиваясь. – Вот чудо-то великое! Если их полить одеколоном, они пахнут одеколоном. Если их полить пачулями, пахнут пачулями. Если их полить бензином, пахнут бензином. Чудо великое да и только! Сегодня чем они пахнут?

– Розами, – сказал мой друг.

– Ну, вот: стало быть, их розовой водичкой побрызгали!

Склонившись над строгаемым куском дерева, он заливался смехом.

– Теперь ступайте, а то увидят, что я с вами разговариваю, и хлопот не оберешься. Они меня считают полоумным, а я их – шарлатанами, дьявол нас всех побери!

Дионисиат. Рано утром мы сели в лодку и отправились в Дионисиат.

– Самый строгий из всех монастырей на Святой Горе, – говорил отец Бенедикт, наш лодочник. – Как бы весело ни было, смеяться не сможешь. Сколько вина ни выпьешь в этом монастыре, пьянеть не сможешь. А в монастырском дворе посадили лавр, на каждом листике которого, если внимательно приглядеться, увидишь распятого Христа.

Вместе с нами был владыка, направлявшийся в порт – в Дафну, чтобы уехать с Афона.

– Вся Вселенная – крест, на котором распят Христос, отче Бенедикт, – сказал он. – Не только листья лавра, но и ты, и я, и даже камни.

– Прости, владыко, – не удержался я, – а мне вот всюду видится воскресший Христос.

Владыка покачал головой:

– Ты торопишься, торопишься, чадо. Мы будем зреть воскресшего Христа, но только после смерти. А сейчас, пока мы живы, происходит распятие.

Рядом с лодкой из спокойных волн морских выпрыгнул дельфин, сверкнув на солнце тугой, гибкой, силой налитой спиною. Он нырял и снова взмывал из воды радостными прыжками, будто все море принадлежало ему. Вдруг вдали появился еще один дельфин, они помчались, друг к другу, и, встретившись, стали играть, а затем вдруг, подняв кверху хвосты, стали удаляться, танцуя, все так же рядом.

Я радостно указал рукой на дельфинов и, торжествуя, спросил:

– Распятие или воскресение? Что говорят нам эти дельфины?

Но мы уже подъехали к Дионисиату, и владыка не успел ответить.

Оказавшись во дворе, мы испуганно остановились, словно входили в сырую мрачную темницу осужденными за тяжкое преступление. Вокруг были низкие черные колонны, соединенные между собой арками, выкрашенными темно-оранжевой краской, а вся стена была покрыта страшными картинами Апокалипсиса: бесы и языки адского пламени, блудницы, с грудей которых в два ручья хлестала кровь, жуткие рогатые змеи… Все садистское стремление Церкви запугать человека и спровадить его в Рай не любовью, но ужасом.

Появившийся архонтарь – монах, обязанностью которого было заботиться о гостях, – увидел, что мы с ужасом смотрим на эти картины, и раскрыл свой рот с тонкими желтыми губами. Видя, что мы хорошо одеты, привыкли к хорошей жизни и пребывали в цвете юности, он, должно быть, почувствовал прилив ненависти. Итак, раскрыв свой злопыхательный рот, он заговорил:

– Смотрите, хорошенько смотрите! Нечего морщиться! Смотрите! Смотрите! Огнями, бесами и блудницами наполнено тело человеческое: вся эта мерзость, которую вы видите, – не ад, а нутро человеческое.

– Человек сотворен по образу Божьему, – возразил мой друг. – Он есть не только мерзость, но и еще нечто иное.

– Был! – взвизгнул монах. – Был, но теперь уже не есть! В мире, где вы живете, душа стала плотью, Греховность держит ее у груди своей и питает ее.

– Что ж тогда делать, старче? – спросил я. – Неужто нет врат ко спасению?

– Есть! Есть! Но они узкие, темные и небезопасные, и войти в них непросто.

– Где же эти врата?

– Вот они!

И он простер руку, указывая на монастырские врата.

– Мы еще не готовы, – сказал мой друг, которого слова монаха стали уже раздражать. – Позже, в старости, когда сил совсем не будет. Ведь и плоть – от Бога.

Ядовитая улыбка скривила губы монаха.

– Плоть – от дьявола! – взвизгнул он. – Душа – от Бога, запомните это, посланцы мирские!

Он закутался поплотнее в рясу, словно боясь прикоснуться к нам, и исчез под оранжевой аркой.

Мы остались одни посреди двора.

– Пошли отсюда, – сказал мой друг. – Христос здесь не обитает, ты же сам видишь.

Несколько келий отворилось, тощие монахи выглянули оттуда, посмотрели на нас, что-то пробормотали и снова исчезли, затворив