Отчёт перед Эль Греко - Никос Казандзакис

– Святой настоятель очень требователен к людям. Помни это!

– И я очень требователен к самому себе, старче. Поэтому и колеблюсь.

Уже открыв дверь, чтобы уйти, он задержался и сказал:

– Отец Иоаким поручил мне сказать, что желает видеть тебя.

– Отец Иоаким?

– Старец, который приходил вместе со мной в настоятельские покои приветствовать тебя в первый день.

Я обрадовался, узнав, наконец, кто был этот странный молчаливый монах.

– Когда?

– Сегодня вечером в его келье.

– Хорошо. Скажи ему, что я приду, старче.

– Это старый аристократ. Он не общается ни с кем, кроме Бога. Узнав твое имя, он пожелал встретиться с тобой. Будь с ним почтителен, – сказал архонтарь и, не дожидаясь ответа, вышел.

Я дождался, когда совсем наступит ночь и монахи уснут. Один за другим гасли огоньки в кельях. Ступая на носках, я прошел по длинному коридору к келье отца Иоакима и остановился, чтобы перевести дух: дыхание мое было прерывистым, словно после бега. В келье горел свет. Приставив ухо к двери, я прислушался. Тишина. Я уж было поднял руку, чтобы постучаться, но тут дверь открылась, и вышел отец Иоаким – простоволосый, с длинными седыми волосами, ниспадавшими на плечи, подпоясанный толстым, узловатым вервием, и босой.

– Добро пожаловать! – сказал он. – Надеюсь, никто не видел тебя? Заходи.

Голые стены, в углу – узкая соломенная постель поверх двух железных треног, столик, две скамейки, в нише – кувшин, на столе – толстая книга в переплете, должно быть, Евангелие, на стене напротив – широкий деревянный крест, на котором изображено не Распятие, но Воскресение Христа. Вся келья пахла гнилыми яблоками, связки которых свисали с балок.

Отец Иоаким развел руками в стороны, едва не касаясь противоположных стен, потому что келья была тесной.

– Такой вот у меня кокон, – сказал он, улыбнувшись. – Здесь я затворился червем в ожидании того дня, когда вылечу отсюда бабочкой.

Он покачал головой, и, потому как стоял он подле света, освещавшего его продолговатое, увядшее лицо, я видел, что он кусает свои тонкие, спрятанные в бороде губы, а в голосе его были насмешка и горечь.

– Ведь что еще может быть в мечтах у несчастного червя? Крылья!

Он умолк и посмотрел на меня. Насмешка исчезла, а в глазах была мольба о помощи:

– Ты как думаешь? По наивности мечтает он о крыльях? Или от наглости? А может, и вправду, спина у него зудит, готовая выпустить крылья?

Он резко махнул рукой, словно стирая губкой написанные слова:

– До сих пор и не более! Слишком быстро вышли мы в открытое море, хватит! Бери скамью, садись. О другом хочу я с тобой поговорить, потому и позвал тебя… Садись же. На меня не обращай внимания, – я сидеть не могу.

Он засмеялся.

– Знаешь, есть ересь, которая называется «Всегда на ногах!» Так вот, я уже много лет придерживаюсь ее. С детства.

– А я, старче, придерживаюсь другой ереси – «Всегда в смятении!» С детства борюсь.

– Борешься? С кем?

Я колебался. Внезапно мной овладел страх.

– С кем? – снова спросил монах.

Он наклонил голову и спросил, понизив голос:

– С Богом?

– Да.

Старик молча вперил в меня взгляд.

– Может быть, это болезнь, старче? Как мне исцелиться?

– Никогда не исцеляйся!

Он высоко поднял руку, словно благословляя или проклиная:

– Горе тебе, если ты борешься с равным по силе или более слабым! Горе тебе, если ты исцелишься от этой болезни!

Он немного помолчал и добавил:

– Здесь, в пустыне часто приходят искушения. Как-то ночью дивное искушение явилось мне во сне. Будто был я великим мудрецом в Иерусалиме, исцелял от многих болезней, но прежде всего изгонял демонов из одержимых, и везли ко мне больных изо всей Палестины. И вот однажды пришла ко мне из Назарета Мария, жена Иосифа, и привела двенадцатилетнего Иисуса. Пала она мне в ноги и принялась молить, рыдая:

– Сжалься надо мной, прославленный мудрец! Исцели моего сына, – много демонов пребывает в нем.

Я велел родителям выйти и остался наедине с Иисусом.

– Что с тобой, дитя мое? – спрашивал я, гладя его по руке. – Где у тебя болит?

– Здесь… Здесь… – ответил он и указал на сердце.

– Что с тобой?

– Я не могу ни спать, ни есть, ни работать, – все хожу по дорогам и борюсь.

– С кем ты борешься?

– С кем же еще можно бороться? С Богом.

Месяц продержал я его у себя. Очень спокойно разговаривал с ним, давал ему зелья для сна, отдал учиться ремеслу плотника, ходил с ним на прогулки и беседовал о Боге, словно тот был нашим другом, соседом, который каждый вечер приходит к нам, садится у порога дома и ведет с нами разговор. Не какие-нибудь там важные да мудреные беседы, – мы говорили о погоде, о зерне, о виноградниках, о девушках, ходивших за водой…

Через месяц Иисус исцелился целиком, не боролся больше с Богом, стал таким же человеком, как все, уехал из Галилеи, а впоследствии я узнал, что он стал плотником, лучшим плотником в Назарете.

Монах взглянул на меня:

– Ты понял? Иисус исцелился, не спас мир, а стал лучшим плотником в Назарете! Стало быть, что есть болезнь? И что есть здоровье? Оставь это! Поговорим лучше о другом! Ты выглядишь устало, садись!

Я присел на скамью под иконой и смотрел на стоявшие на плитах пола его босые ноги – тонкой кости, с изящными лодыжками, с длинными аристократическими пальцами. Они блистали на свету, словно древний мрамор, порозовевший от солнца.

Он сделал два шага, вернулся, стал передо мной, скрестил руки на груди и нежно, словно говорил с маленьким ребенком, сказал:

– Подними-ка глаза и хорошенько посмотри на меня. Не узнаешь?

– Я никогда не встречался с тобой, старче, – ответил я удивленно.

– Ничто не исчезает из памяти малого ребенка. Где-то в глубинах памяти твоей обязательно сохранилось мое лицо. Не это – старое и сморщенное, а другое – прекрасное, с четкими чертами, мужественное. Послушай! Когда тебе было около пяти лет, я провел лето на Крите. Тогда я занимался оптовой торговлей, торговал цитронами, цератонией, изюмом. Одним из моих маклеров был твой отец. Жив он еще?

– Жив, но постарел, стал сутулым и беззубым. Теперь сидит целыми днями на диване и читает Синопсис.

– Как несправедлива судьба! Как она несправедлива! – воскликнул старик, воздевая руки кверху. – Такие тела никогда не должны дряхлеть! Они должны нежданно падать замертво, когда ступают по земле и та еще стонет у них под ногами. Что есть смерть?