Отчёт перед Эль Греко - Никос Казандзакис

Монах немного помолчал, смотря свирепым взглядом, но вскоре он уже снова собрался с духом и продолжил:

– Твой отец закупал для меня изюм, цитроны, цератонию, а я грузил все это на корабли и отправлял в Триест. Прибыль я получал большую, деньги греб лопатой, тратил много, был зверем, который все не мог насытиться едой, питьем и женскими ласками. Душу я продал дьяволу, тело мое осталось необузданным, без хозяина, над Богом я насмехался, называл его Страшилою – пугалом, которое только глупых воробушков может стращать, чтобы те не залетали клевать в сад… А вечером, окончив дела, предавался я разнузданным пиршествам до самого рассвета.

Как-то утром, – попробуй-ка вспомнить, – стоял ты у отцовской лавки, как вдруг раздались песни, смех и грохот коляски, которую бешено мчала четверка лошадей. Повернулся ты и увидел коляску, набитую совсем пьяными актрисами, которые драли себе глотки, хохотали и швыряли в прохожих орехами и смоквами. А правил упряжкой мужчина аристократической наружности в высоком блестящем цилиндре: он неистово стегал лошадей хлыстом, и те неслись с диким ржанием. Ты испугался, как бы лошади не растоптали тебя, закричал и бросился искать убежища, ухватившись за отцовский передник… Вспомнил? Теперь вспомнил? Я и был тем хмельным возничим в высоком, как труба, цилиндре, и, чтобы попугать тебя, щелкнул еще несколько раз над тобой плетью в воздухе… Теперь-то вспомнил?

Он нагнулся и потряс меня за плечо:

– Вспомнил?

Я закрыл глаза и слушал, пытаясь разобраться в воспоминаниях, пластами наслоившихся на мои детские годы. Сумрак мало-помалу становился все реже, и вдруг из глубин памяти моей взметнулись, совсем как живые, четверка лошадей, хмельные женщины, страшный цилиндр и щелканье бича над моей головой.

– Да! Да, вспомнил! – воскликнул я. – Так это был ты, старче?

Но он, словно не слыша меня, прислонился к стене, закрыл глаза и так, с опущенными веками заговорил:

– Однажды утром я испытал пресыщение. Узок круг плоти и оканчивается он быстро. Наелся, напился, натешился ласками, снова наелся, снова напился, снова натешился ласками, и больше ничего. В конце концов, я испытал пресыщение. Вспомнил я о душе, сел в коляску и уехал в монастырь на Афон. Там оставался я в течение трех месяцев. Молитвы, посты, заутреня, литургия, покаяние, ячменный хлеб, прогорклые маслины, фасоль – надоело мне все это. Я снова известил возницу, он приехал и забрал меня. Но что мне было делать в миру, который не мог предоставить мне больше никакого наслаждения, никакого неиспытанного греха, и я вернулся в монастырь, но при этом велел вознице не уезжать далеко, а ждать в ближайшем селении, на случай, если он мне понадобится. И, действительно, вскоре он мне понадобился, и я снова покинул монастырь.

Жизнь моя сделалась невыносимой, я все колебался, вися между небом и землей. Пошел я к старому отшельнику, который обитал вдали от монастырей, в пещере у пропасти над морем, и исповедовался ему.

– Что мне делать, святой отец? Посоветуй.

Старый отшельник положил руку мне на голову и сказал:

– Потерпи, чадо мое, не торопись. Спешка есть западня Лукавого. Жди спокойно и верь.

– Доколе?

– Пока не созреет внутри тебя спасение. Дай незрелой ягоде время налиться медом.

– А как я пойму, старче, что незрелая ягода налилась медом?

– Однажды утром ты проснешься и увидишь, что мир изменился. Но не мир изменится, а ты изменишься, чадо мое, ибо созреет спасение. И тогда предайся Богу и не предавай Его.

И вот однажды на рассвете открыл я окно. Денница еще играла на небе, море было спокойно и тихо, нежно стонало у берегов. И дерево перед окном моим, – это была мушмула, – расцвело посреди зимы. Запах ее был сладким, словно мед, и пряным. Ночью прошел дождь, с листьев еще капало, и вся земля сияла удовлетворенно. «Боже мой, чудо-то какое!» – прошептал я и заплакал. И тогда я понял: пришло спасение. И прибыл я сюда, в пустыню, в эту келью с убогой постелью, кувшином воды и двумя скамейками, и укрылся здесь. Я жду. Чего жду? Хорошо, – да простит меня Бог, – я и сам того не знаю. Но больше нет во мне тревоги: что бы ни пришло, пусть приходит. Думаю, что бы ни случилось, я все равно буду в выигрыше. Если есть грядущая жизнь, я успел покаяться в последнюю минуту. Разве не пообещал Христос, что покаявшийся даже за одну секунду до смерти обретает спасение? А если грядущей жизни нет, я, по крайней мере, вдоволь насладился этой, полностью испил ее и бросил позади себя, словно выжатый лимон… Ты понял? О чем ты думаешь?

– Спрашиваю себя, зачем ты пригласил меня сегодня к себе в келью, старче. Конечно же, ты хотел сказать что-то другое.

Он взял кувшин, налил в чашу воды, сделал глоток. Должно быть, в горле у него пересохло, – за столько лет он уже отвык разговаривать.

– Конечно же, я хотел сказать тебе что-то другое, но прежде нужно, чтобы ты знал, кто я, чтобы понять то, что я хочу сказать. И чтобы ты знал, что я имею право сказать тебе это.

Он немного помолчал, как бы взвешивая слова, и добавил взволнованно:

– И обязан сказать!

Подняв глаза, я смотрел на него. Теперь он стоял посреди кельи, выпрямившись, несгибаемый, словно колонна. Я смотрел на него, восхищаясь тем, какие наслаждения, какой позор испытал этот человек, с какой дерзостью взбунтовался он против Бога, а теперь, придя в пустыню, не желал забывать о том, отважно позволяя каравану грехов своих следовать за собой, чтобы все вместе они двигались с верою к Богу.

Он молчал, словно стараясь подобрать слова, которые не ранят меня, потому что видел, как я нервозно ерзаю на скамье.

– Ты должен знать, – сказал он, наконец, – что одна из радостей земных, – а на земле их много, будь она неладна! – радость, которую я чту превыше всех, есть молодость. Когда я вижу, что юноше грозит опасность, мне кажется, что всей жизни грозит опасность, потому что передовому отряду Бога грозит опасность, и я спешу помочь сколько есть сил, чтобы молодость не погибла, – я хочу сказать, чтобы молодость не сбилась с пути, не оскудел ее цвет, чтобы она не состарилась преждевременно. Потому я и пригласил тебя сегодня к себе в келью.

Я вздрогнул.

– Что? Это мне грозит опасность? – сказал я, не зная, сердиться ли или смеяться.

Старец медленно протянул