Отчёт перед Эль Греко - Никос Казандзакис

– Сердись, смейся, дай выход чувству, но только выслушай то, что ты должен услышать, ибо говорит с тобой выстрадавший. Вот уже семь дней ты все кружишь, словно ночной мотылек, вокруг огня Божьего. Я не позволю, чтобы ты сгорел, – не ты, повторяю, не ты, а молодость. Мне жаль твоих щек, еще покрытых нежным пушком, твоих губ, не успевших насытиться ни поцелуями, ни богохульством, твоей наивной души, которая устремляется сгореть, едва заметив сияние. Я не позволю тебе этого. Перед тобой пропасть, я не позволю тебе пасть.

– Что еще за пропасть?

– Бог.

Едва он произнес это слово, как келья содрогнулась, будто кто-то незримый вошел в нее. Никогда слово это, которое я произносил столь часто и кощунственно, не повергало меня в такой ужас. Вновь ожил во мне детский страх, когда я слышал, как из мрачной, гулкой пещеры доносилось слово «Иегова». Такой же страх вызывает у меня с детства и слово «резня».

Я встал со скамьи, забился в угол и прошептал:

– Продолжай, старче. Я слушаю.

– Великая тревога снедает тебя изнутри. Я вижу ее в твоих горящих глазах, меж твоих непрестанно взвешивающих бровей, в твоих руках, непрестанно ищущих что-то в воздухе, будто ты слепой, или же прикасающихся к воздуху, словно к какому-то телу. Помни: тревога эта может привести тебя к помешательству или же к совершенству.

Я чувствовал, как его взгляд проникает внутрь меня и выворачивает наизнанку.

– Какая тревога? Не понимаю, о какой тревоге ты говоришь, старче?

– Тревога о святости. Не бойся. Ты того не знаешь, потому что живешь этим. Я говорю с тобой, чтобы ты знал, какой путь ты избрал и к чему устремился, чтобы ты не сбился с пути. Ты устремился, желая совершить самое трудное восхождение, но торопишься достигнуть вершины еще до того, как минуешь подножье и склоны горы, словно ты – крылатый орел. Но ты – человек, не забывай этого! Ты – человек, не больше и не меньше, и у тебя не крылья, а ноги. Да, я знаю: высшее желание человека – стать святым. Однако прежде он должен пройти через все низшие желания – презреть плоть, жажду власти, золота, бунтарства. Я хочу сказать – прожить до конца свою молодость и все мужественные страсти, выпотрошить всех этих идолов, убедиться, что они набиты соломой и воздухом, опустошить и очистить себя, чтобы не испытывать больше искушения оглянуться назад и тогда уже, только тогда предстать пред Богом. Это значит быть борцом.

– Я не могу перестать бороться с Богом, – ответил я. – До самой последней минуты, пока я не предстану пред Ним, я буду с Ним бороться. Думаю, такова моя доля. Не дойти до Него, – никогда мне не дойти до Него, – но бороться.

Он подошел ближе и ласково потрепал меня по плечу.

– Никогда не переставай бороться с Богом. Лучшего подвижничества нет. Но не думай, будто для того, чтобы более уверенно бороться с Ним, нужно искоренить в себе темные корни свои – инстинкты. Ты видишь женщину, и ужас овладевает тобой. «Это Искушение, – говоришь ты. – Изыди, Сатана!» Да, это Искушение, но есть только один способ одолеть его – обнять его, насладиться им, почувствовать к нему отвращение, чтобы оно больше не искушало тебя. Иначе, будь тебе даже сто лет, если ты не насладился женщиной, женщина будет являться тебе во сне и наяву, оскверняя и сон твой и душу твою. Я снова и снова повторяю: кто искореняет инстинкты, искореняет силу свою. Потому что благодаря времени, насыщению и подвижничеству эта темная материя может стать духом.

Он огляделся вокруг, подошел к окну, словно боясь, что кто-то слышит его, затем подошел ко мне и сказал, понизив тон:

– И вот что еще скажу тебе. Мы здесь одни, и никто не слышит нас…

– Бог слышит нас, – сказал я.

– Бога я не боюсь, – Он понимает и прощает. Людей я боюсь, – они не понимают и не прощают. А я никоим образом не желаю потерять покой, обретенный здесь, в пустыне. Услышь же и запомни хорошенько мои слова, – я уверен, что они будут тебе во благо.

Он умолк на мгновение, прикрыл глаза и посмотрел на меня из-под ресниц, словно оценивая.

– Сможешь ли ты выдержать это слово? – прошептал он.

– Смогу. Смогу, – нетерпеливо ответил я. – Говори смело, старче.

Он понизил тон еще более:

– Ангел – не что иное, – слышишь? – не что иное, как усовершенствованный дьявол. Наступит день, – о, если бы я дожил до того дня! – когда люди поймут это, и тогда…

Он наклонился к моему уху, и голос его впервые задрожал:

– И тогда вера Христова сделает еще один шаг на земле, объемля всего человека – всего, а не половину его, как до сих пор, когда она объемлет только душу. Милосердие Христово станет шире, объемля и освящая и душу и тело. Оно узрит и провозгласит, что душа и тело – не враги, но соратники. Сейчас ведь что происходит? Мы продаемся дьяволу, и он заставляет нас отречься от души. Продаемся Богу, и Он заставляет нас отречься от тела. Когда же сердце Христово станет еще шире, смилостивившись не только над душой, но и над телом, и примирив этих двух зверей друг с другом?

Я был глубоко потрясен:

– Благодарю тебя, старче, за твой драгоценный дар.

– До сих пор я искал юношу, которому смогу довериться, прежде чем умру. И вот, – слава Богу! – ты пришел. Возьми его! Это плод всего моего служения плоти и духу.

– Ты вручаешь мне огонь всей жизни своей. Смогу ли нести его дальше? Смогу ли сделать его светом?

– Не нужно спрашивать, сможешь или нет. Это не самое важное. Единственно важное – бороться за то, чтобы нести его дальше. Бог принимает во внимание только одно – штурм. Победим же мы или нет – это Его, а не наше дело.

Некоторое время оба мы молчали. Снаружи за небольшим окошком кельи проходила ночь пустыни с ее бесчисленными волнующими голосами. Издали доносился вой шакалов, тоже мучимых любовью или голодом.

– Пустыня, – прошептал старец, творя крестное знамение. – Ночные птицы, шакалы, еще дальше – львы. А в Монастыре – спящие и видящие сны монахи. Вверху же – звезды на небе. И всюду – Бог.

Он протянул мне руку и сказал:

– Больше мне нечего сказать тебе, дитя.

Я вернулся в мою келью. Шел я легко, мысли мои были чисты, сердце билось спокойно. Слова отца Иоакима были стаканом свежей воды, а я испытывал жажду,