Отчёт перед Эль Греко - Никос Казандзакис
То, о чем ты догадывался, о, грядущий пророк Сверхчеловека, выстраивается теперь в строгую связную теорию, высится героическим видением: поэт, философ и воитель, боровшиеся в сердце твоем, братаются. Юный подвижник в одиночестве, среди музыки, в дальних прогулках твоих, в течение некоторого времени наслаждается счастьем.
Однажды, когда буря застала тебя в горах, ты написал: «Какое мне дело до моральных наставлений? Это делай, а этого не делай. Насколько отличны от этого молния, буря, град! Свободные силы без морального обоснования. Как счастливы и могучи эти силы, не тревожимые рассуждением!»
Героическая печаль переполнила душу твою, когда однажды в цвете юности встретил ты рокового мужа, своего второго после Шопенгауэра вождя, подарившего тебе жесточайшую радость жизни твоей, – Вагнера.
Великий миг. Ты был двадцатипятилетним юношей, пылким, молчаливым, с нежными мягкими манерами, с глубоко посаженными горящими глазами. А Вагнер – пятидесятидевятилетний, на вершине своих сил, полный мечтаний и действия, природная сила, разражавшаяся над головами юношей. «Идите ко мне! – звал он. – Мне нужен театр, в котором я буду творить свободно, – дайте мне его! Мне нужен народ, понимающий меня, – станьте же моим народом! Помогите мне, это ваш долг, и я прославлю вас!»
Искусство – единственное спасение. «Искусство, представляя жизнь как игру, преобразует в прекрасные образы ужаснейшие лики жизни, тем самым возвышая и утешая нас», – писал Вагнер королю Людвигу.
Ты слушаешь и преобразуешь в плоть и кровь слова своего учителя, сражаешься рядом с ним. Ты устремляешь свой взгляд к досократикам, и нежданно пред тобой взмывает великая героическая эпоха, полная восхитительного блеска, устрашающих легенд, трагических раздумий, трагических душ, закрывших бездну смеющимися мифами и тем самым одолевших ее. Это была уже не Эллада, которую идиллически живописали нам учителя, – уравновешенная, беззаботная, с наивной, улыбчивой безмятежностью взиравшая на жизнь и смерть. Безмятежность эта пришла в конце, явившись плодом огненного древа, когда древо это начало уже увядать, – до этой безмятежности в груди Эллады гудел хаос. Необузданный бог Дионис водил исступленные мужские и женские пляски в горах и пещерах, и вся Эллада плясала, как менада.
И вот в лихорадке трагической мудрости пытаешься ты теперь упорядочить свое видение. Аполлон и Дионис – священная чета, рождающая трагедию. Аполлон мечтает и зрит в безмятежных образах гармонию и красоту мира – явления средь бурного моря, – закрепившись в твердыне своей индивидуальности, пребывает он, безмятежный и уверенный, неподвижный, и радуется бушеванию мечты. Взгляд его полон света и даже во власти негодования или печали не нарушает он божественной уравновешенности.
Дионис сокрушает индивидуальность, повергает явления в пучину морскую, следуя ее страшным сбивчивым волнениям. Люди и звери братаются, смерть – тоже одна из личин жизни, пестрое покрывало заблужденья рвется, и мы грудью своей прикасаемся к истине. Какой истине? Все мы – единое целое. Все вместе мы создаем Бога. Бог – не предок, но потомок человека.
Укрепившись в твердыне Аполлона, эллины поначалу пытались отгородиться стеной от неудержимых дионисийских сил, устремляющихся в Элладу по всем путям, сухопутным и морским, но они так и не смогли окончательно укротить Диониса. Два бога боролись, ни один из них не смог одолеть другого, и тогда они примирились и создали трагедию.
Дионисийские оргии избавились от скотства и воссияли под сдержанной негою сна. Однако герой трагедии навсегда остался один – Дионис. Все герои и героини трагедии – только маски Бога, улыбки и слезы, умиротворенно сияющие в аполлонийском изяществе.
Но греческая трагедия неожиданно исчезла: логический анализ убил ее. Сократ своей диалектикой убил аполлонийскую трезвость и дионисийское опьянение. У Еврипида трагедия приобретает уже человеческий пафос, становится софистическим воззванием, пропагандирующим новые идеи, утрачивает свою трагическую сущность и умирает.
Однако дионисийское опьянение выживает и увековечивается в мистериях и в великих экстатических мгновениях, переживаемых человеком. Сможет ли оно снова облечься в божественную плоть искусства? Или же сократовское мышление, то есть Наука, навсегда удержит Диониса в оковах? Может быть, теперь, когда человеческая логика признает, что имеет свои границы, появится новая цивилизация, символом которой станет Сократ, изучающий, наконец, музыку?
До сих пор идеалом нашей цивилизации был александрийский ученый, но венец начал уже сползать с чела Науки. Все более пробуждается дионисийский дух. Немецкая музыка от Баха до Вагнера возвещает его приход. Восходит новая «трагическая цивилизация». Трагедия возрождается. Как преобразуется соблазнительный мир, мрачная пустыня Шопенгауэра! Как закружилось все мертвое и неподвижное в вихре немецкой критики! «Да, друзья мои, – взывает юный пророк, – верьте, как верую и я, в дионисийскую жизнь и в возрождение дионисийской трагедии! Миновала эпоха Сократа! Возьмите в руки тирс, увенчайте головы свои плющом, дерзайте стать трагическими людьми, готовьтесь к великим подвизаниям и верьте в вашего бога – Диониса!»
Такие космогонические упования подтвердил ты, о, Ницше, в творчестве Вагнера. Новая трагическая цивилизация устремится из Германии, новый Эсхил перед нами, он живет, борется, творит, взывает к нам о помощи.
Однако твои пророчества не получили отклика. Мудрецы тебя презирают, юноши не испытывают волнения. Ты испытываешь горечь, внутри тебя возникают сомнения, и ты начинаешь задаваться вопросами. Возможно ли облагородить современного человека? Болезнь валит тебя с ног, а в университете ученики покидают тебя.
Душераздирающая тревога! Поэт внутри тебя закрывает бездну цветами искусства, но философ любой ценой стремится познать, презирая всякое утешение, даже искусство. Первый создает и испытывает облегчение, второй – подвергает анализу, разрушает синтез и испытывает разочарование. Критический разум ниспровергает идолов. Ты задаешься вопросом: «Какую ценность представляет собой искусство Вагнера?» Оно без формы, без веры, с прерывающимся дыханием, сплошная риторика, без священного опьянения и благородства. Точь-в-точь как искусство Еврипида. Оно хорошо для истерических женщин, фигляров и больных. Твой полубог стал фигляром, посмеялся над тобой, не сдержал слова. Теперь он разрабатывает христианскую тематику, пишет «Парцифаля». Герой потерпел поражение и рухнул к подножию креста. Тот, кто обещал нам создать
