Отчёт перед Эль Греко - Никос Казандзакис

Искусство, – возглашаешь ты теперь, – скрывает за прекрасными образами ужасную истину, стало быть, оно – утешение для малодушных. Найдем же истину, даже если мир погибнет!

Таков был новый, противоположный первому, твой клич. Критик победил в тебе поэта, а истина – красоту. Но и Шопенгауэр не удовлетворяет больше озверевших потребностей твоего ума. Жизнь – не только желание жить. Это нечто более напряженное – желание властвовать. Жизнь не довольствуется только сохранением самой себя, она желает распространяться и захватывать.

Искусство – больше не цель жизни, но только краткое отдохновение в борьбе. Над поэзией стоит знание, Сократ – выше Эсхила, а истина – выше самой блистательной и плодоносной лжи, даже если она смертельна!

Ты весь истерзался, больным странствуешь с места на место, жара лишает тебя сил, ветер раздражает, снег ранит глаза. Ты не можешь уснуть без снотворного, живешь в бедности, без удобств, в неотапливаемых комнатах. Но, и будучи больным, ты гордо заявляешь, что проклинать жизнь неправомочно. Из твоих страданий рождается чистый и непоколебимый гимн радости и здоровью.

Ты чувствуешь, как внутри тебя вызревает, питаясь нутром твоим, великий плод. Однажды, гуляя по Энгадину, ты вдруг остановился в страхе. «Время, – подумал ты, – безгранично, а материя – ограничена, – стало быть, снова неизбежно наступит момент, когда все эти сочетания материи снова возродятся совершенно такие же, неизменные. Тысячи веков спустя некий человек, – такой, как я, все тот же я, – снова придет на эту скалу, и снова возникнет у него все та же идея. И не только однажды, но бесчисленное множество раз. Стало быть, нет надежды, что будущее – лучше, нет спасения. Всегда все те же, неизменные, будем вращаться мы в колесе времени. И самое преходящее становится таким образом вечным, а самое незначительное наше действие обретает уже неоценимое значение».

Ты впал в мучительный экстаз. Стало быть, страдание твое нескончаемо, а страдание мира неисцелимо. Однако из аскетической гордости ты с радостью принял и эту муку.

«Нужно создать новое произведение, я обязан создать и возгласить человечеству новое Евангелие, – думал ты. – В какой форме? Философская система? Нет. Мысль должна излиться лирически. Эпос? Пророчества?» И форма «Заратустры» вдруг вспыхнула в мыслях твоих.

В такой радости и тревоге встретила тебя Лу Саломе.

Пылкая славянка, с острым, полным возбуждения и любознательности умом, ненасытно слушала тебя, Великомученик, склонив голову. Ты щедро отдавал ей душу свою, а она вбирала ее и ненасытно улыбалась. Сколько лет ждал ты, чтобы так доверчиво открыть сердце свое, насладиться волнением, трепетом и плодотворностью, которую вызывают у нас женщины, почувствовать, как под тяжелым боевым панцирем тает твое нежное сердце! В тот вечер, войдя в свою келью аскета, ты впервые в жизни вдохнул женское благоухание.

И сладчайший трепет последовал за тобой в горы, где нашел ты убежище и со страстным нетерпением ожидал, Аскет, письма от женщины! Однажды она прислала тебе восемь стихотворных строк, сердце твое забилось, как у двадцатилетнего юноши, и ты громко прочел их в одиночестве среди елей:

О, разве кто, коль глянешь ты, спастись сумеет,

Кто взгляд очей глубоких позабыть способен?

От глаз твоих бежать я больше не желаю:

Есть разве что, чего не в силах ты повергнуть?

Я знаю: ты живешь во всех созданьях мира,

Ничто на всей земле тебя не избежало!

Хоть без тебя была бы жизнь такой прекрасной,

Однако жить тобой – какое это благо!

И вскоре после этого – смертельные дни расставания. Женщина испугалась, словно ты был ночным лесом, и она не увидала во мраке твоем малютку-бога, который улыбался ей, приложив палец к губам. И вновь началось мученичество твое средь болезней, покинутости и тишины. Ты чувствовал себя деревом, согнувшимся под тяжестью плодов, и возжаждал рук, которые сорвут их. Ты стоял у дороги, смотрел вниз на города человеческие, но никто не приходил. «Неужели нет никого, кто бы полюбил меня? – восклицал ты в одиночестве. – Неужели нет никого, кто ругал бы меня, кто смеялся бы надо мной? Где Церковь, проклинающая меня? Где Власть, желающая головы моей? Я зову, зову – неужели вы не слышите?»

«О, одиночество и расставание с любимым человеком! Нет, никогда, никогда вновь не пережить мне таких часов. Я должен отворить дверь спасения в замкнутом круге Вечного Возвращения».

Новая надежда встрепенулась в тебе, новый плод – Сверхчеловек. Он – цель земли, он владеет спасением. Он – ответ на старый твой вопрос: Можно ли облагородить современного человека? Да, можно. И сделает это не Христос, как провозглашает в новом своем произведении отступник Вагнер, но сам же человек, добродетели и борьба новой аристократии. Человек может породить Сверхчеловека. Вечное Возвращение душило тебя. Сверхчеловек – новая химера, которой предстояло изгнать заклинанием ужас жизни. Уже не искусство, но действие. Ты принял Бога за ветряную мельницу и ниспровергнул его, Дон Кихот.

«Умер Бог, – провозглашаешь ты, ведя нас на край бездны. – Только одна есть надежда у человека – превзойти собственную природу и создать Сверхчеловека. Вся власть над миром достанется тогда ему, и тогда у него будут силы принять на себя ответственность. Умер Бог, опустел его престол, так взойдем же на престол мы. Мы остались в мире одни? Умер Господь? Тем лучше! Теперь мы будем трудиться не потому, что он приказывает, не потому что мы боимся или надеемся, но потому что нам самим того хочется».

Вечное Возвращение лишено надежды, Сверхчеловек есть великая надежда. Как могут обрести взаимную гармонию эти два противостоящие друг другу мировоззрения? Великое мучение. С тех пор душа твоя парит над пропастью безумия. Заратустра остается только Кличем. Ты оставляешь это обездоленное трагическое стихотворение и стараешься теперь научно доказать, что сущность жизни – желание властвовать.

Европа гибнет и должна подчиниться строгой дисциплине, установленной вождями. Господствующая ныне мораль – создание рабов: это заговор, организованный слабыми и стадом против сильных и пастыря. Рабы своим корыстолюбивым лукавством перевернули с ног на голову все ценности: злой – это сильный, а добрый – больной и слабый. Они не могут выдержать боли, они – филантропы, христиане и социалисты. Только Сверхчеловек, жестокий прежде всего по отношению к самому себе, способен начертать новые заповеди и поставить перед массами новые высшие цели.

Каковы они – эти высшие цели, какова организация избранных и толпы, какова роль войны в этот новый, трагический период истории Европы