По ту сторону фронта. Книга вторая - Антон Петрович Бринский

Вполне естественно, что никому не хотелось фигурировать в музейной экспозиции в качестве нарушителя дисциплины, но сфотографированные примирились с этим, признавая свою вину, и только Крывышко не примирился. Он пригласил фотографа к себе в комендантский взвод, угостил каким-то особенным ужином (в этом он понимал толк) и долго беседовал по душам. Это было с глазу на глаз, подробностей я не знаю, но могу догадываться, что Иван всеми правдами и неправдами улещал фотографа, добивался, чтобы тот или совсем отказался от злополучного снимка, или как-нибудь подтушевал его, или подпись сделал другую.　

Несмотря на все ухищрения Крывышко, снимок был проявлен, отпечатан, и через несколько дней мы получили его — в назидание Ивану и остальным нарушителям дисциплины.　

Возможно, критически настроенный читатель скажет, что это малозначительный и недостаточно интересный эпизод, но ведь партизанская дисциплина не менее важна, чем дисциплина в армии. Она является одним из основных условий партизанских побед. И это нельзя недооценивать. Мало того, многие считают, что партизанской дисциплины вообще не существует. «Партизанщиной» ругали бывало всякое нарушение дисциплины. Постоянно приходилось (да и теперь еще приходится) слышать такие примерно фразы: «Что за беспорядки! Это вам не партизанский отряд, а военная часть», или: «Безобразие! У вас бойцы ведут себя, как партизаны». Нечего далеко ходить за примерами. В бытность мою на Большой земле я зашел в ВКОШ (Высшая кавалерийская офицерская школа) повидаться со своими сослуживцами по Чонгарской дивизии. От одного из них я и услышал фразу, полную такого же презрения к партизанам. Обращена она была не ко мне, а к слушателям курсов, но мне стало обидно и неловко, я вступился за честь партизан. Разгорелся спор, в конце которого товарищ мой примирительным тоном сказал:　

— Ну, значит, у вас какие-то особые партизаны. Какое-то исключение.　

— Никакое не исключение, — со злостью ответил я. — Обыкновенные советские партизаны.　

Этот разговор и вспомнился мне, когда я предложил фотографу снять нарушителей дисциплины. Мы упорно боролись за дисциплину, хотя это и трудно было в наших условиях, и я считал, что в музее, наряду с подвигами наших товарищей, должна быть показана и борьба за партизанскую дисциплину.　

В армии есть устав, точно определяющий нормы поведения и порядок несения службы, есть твердо установленная система взысканий и поощрений. Там действует строгое правило: никакое нарушение дисциплины не должно оставаться безнаказанным. У партизан, в частности в наших отрядах, тоже был устав — свой, правда, не так четко сформулированный и нигде не записанный. Существовали и поощрения, и взыскания. И также ни один сколько-нибудь существенный проступок не мог остаться безнаказанным. Партизанский командир, как и армейский командир, мог сделать бойцу замечание или объявить выговор перед строем, мог дать ему наряд вне очереди. Нередко бывало и так, что провинившегося или не справившегося с порученным делом партизанского командира назначали на менее ответственный пост — что-то вроде «разжалования» или «снижения в должности». А вот аресты у нас не практиковались. Где их содержать, арестованных? Ведь гауптвахты нет. Вместо этого мы на определенный срок лишали виновного права участвовать в боевых операциях — тоже нечто вроде ареста, но гораздо действеннее. Позднее, когда широко развернулись партизанские тыловые службы, начали назначать нарушителей на тяжелую физическую работу: пилить и колоть дрова, копать или чистить колодцы и ямы для уборных. Это действовало еще сильнее. Не столько труд и грязь пугали людей, сколько срам. И дисциплина подтягивалась. И хотя я сам не раз упоминал на протяжении этой книги о нарушениях дисциплины, мне думается, что, принимая во внимание специфические условия партизанской жизни и постоянную разбросанность боевых групп, дисциплина у нас была не хуже, чем в воинской части.

Партизаны идут на запад

Это было в половине февраля. Я чувствовал себя получше и собирался идти на радиоузел, когда вошел Анищенко.　

— Чах.　

— Что?　

— Чах приехал.　

— А! Это хорошо! — Я понял, что речь идет о Максе — об Иосифе Матвеевиче Собесяке, с которым мы давно уже расстались. Было у Иосифа Матвеевича излюбленное словцо. Возвращаясь с задания, он сообщал друзьям, что «чахнул поезд»; опуская ложку в котелок с партизанским супом или поднимая кружку со спиртом, говорил: «чахнем» или просто «чах». Торжество и негодование, насмешку и сочувствие — все, что угодно, могло выражать это слово в зависимости от тона, каким произносилось. И товарищи сплошь и рядом называли этим словом самого Макса, говоря: «еду к Чаху» или, как сейчас вот, «Чах приехал».　

«Это хорошо», — сказал я, потому что мы давно уже ждали Макса. При Ровенском соединении он формировал польский партизанский отряд, в состав которого должны были войти поляки и из наших отрядов. Бегма писал, что Иосиф Матвеевич, по дороге на запад, остановится у нас и здесь закончит формирование. Вот он и приехал.　

Мы вышли вместе с Анищенко. На дороге к радиоузлу толпились партизаны, и я еще издали узнал среди них Макса, хотя одет он был совсем не так, как одевался у нас. Именно поэтому и узнал. Вместо неуклюжего гражданского пиджака, на нем была новенькая, отлично подогнанная и отлично заправленная форма офицера Войска Польского. И мне показалось, что он стал еще выше, еще стройнее, что только на его голове может так красиво сидеть лихо сдвинутая набок конфедератка.　

— Каков молодец! — невольно вырвалось у меня.　

— Теперь у всех наших девушек сердца разбиты, — самым серьезным, почти скорбным тоном сказал Анищенко. — Вы вон туда поглядите.　

Я обернулся. Левее, недалеко от кухни, стояла группа девушек, с любопытством поглядывавших на интересного гостя.　

— Стесняются подойти, — по-прежнему серьезно　комментировал Анищенко. — Ах, Юзик! Ах, какой Юзик! А Юзик о них и не вспомнит. Первый красавец от Рафаловки до Ковеля. Это ведь беда!　

Я хотел ответить в таком же комически-скорбном тоне, но вдруг увидел между девушками знакомую мужскую фигуру. Да ведь это Сивко! Ну, конечно: он приехал вместе с Максом, и его в первую очередь потянуло к девушкам. Вон как он накручивает свои рыжие усы и разглаживает пышную бороду!.. И я сказал:　

— Никакой беды. У них уже есть утешитель.　

— Это не утешитель, это — тоже беда: Макс не смотрит на девчат, а девчата не смотрят на Сивко. Ну да, положим, он привык. Неудачник. Жару много, а подхода нет.　

— С такими усами — и неудачник! — удивился я.　

— А вы знаете историю с сахаром?　

— Нет.　

— Будет время — я вам