Сладостно и почетно. Ничего кроме надежды - Юрий Григорьевич Слепухин
– А ты не хочешь ее забрать?
– Блестящая мысль. Особенно если вспомнить, что нет резины.
– Ну, на черном рынке можно достать, наверное. Розе сказал, что ты теперь будешь служить в Берлине…
– Да что он знает, твой Розе. Попытайся продать машину вместе с домом. А еще проще – дай объявление: «Меняю „паккард“ в хорошем состоянии, модель „Родстер–734“, на дамский велосипед или кило шпига». В обоих случаях ты в выигрыше. А что, дом действительно хотят купить? Не понимаю, каким нужно быть идиотом – покупать сегодня дом в пригороде Берлина.
– Представь себе, покупают! Это для каких-то махинаций, мне объясняли, только я не очень поняла. Если разбомбят, им даже выгоднее, там что-то с возмещением ущерба…
– В Груневальде, впрочем, могут и не разбомбить, это не Сименсштадт. А где ты собираешься жить? – квартира отца ведь сгорела, ты писала.
– Да, там целый квартал сожгли в одну ночь. Но мне не нужна квартира – я, видишь ли… – Она замялась, явно не решаясь что-то сказать. – Эрик, только это строго между нами, ладно? Понимаешь… дело в том, что я решила удрать.
– Давно пора. Я и у Розе тогда спросил – какого черта она там торчит под бомбами. Поезжай в Тюрингию, вот где спокойно.
– Какая Тюрингия, я хочу в Лиссабон.
Чашка Дорнбергера зависла над столом.
– Куда? – переспросил он недоверчиво.
– Пока в Лиссабон, а там видно будет. Не смотри на меня так, будто я сошла с ума! Это совершенно реальный план. Сейчас у нас начинают снимать фильм о летчиках легиона «Кондор» – ну, те, что воевали в Испании, помнишь? Называется «Они атаковали первыми», у меня там совсем маленькая роль – молодая вдова испанского офицера, он был замучен красными, а она потом влюбляется в немецкого пилота. Павильонные съемки уже идут, а в июле вся группа выезжает на натурные. Естественно, в Испанию. Понимаешь?
– С трудом. Итак, ты едешь туда, а там пытаешься перейти португальскую границу. Каким образом ты думаешь это осуществить? Ты знаешь, как во время войны охраняются границы нейтральных стран?
– Ну, Испания ведь тоже нейтральна, и перебраться из одной нейтральной страны в другую…
– Не говори глупостей, Испания не нейтральна. Испания – это наш невоюющий союзник, она полностью под нашим политическим контролем, и наш посол в Мадриде имеет больше реальной власти, чем генералиссимус Франко.
– Ну, не знаю, – недовольным тоном отозвалась Рената. – Ты вот всегда так! Что б я ни сказала, у тебя сразу тысяча возражений. А я разговаривала с братом Лизелотты Кнапп – помнишь, такая пикантная блондинка с длинным носом? – он моряк и недавно вернулся. Их лодка была повреждена у берегов Португалии, они там высадились. Ну, конечно, их сразу интернировали, а он потом бежал из лагеря и очень легко перебрался в Испанию. Говорит, там контрабандисты и все такое, а охрана больше для порядка. Разумеется, будь мы вместе…
– То что было бы? – спросил Дорнбергер, не дождавшись продолжения.
– Нет, я просто подумала! Собственно, Эрик, а почему бы тебе… ну, я хочу сказать, ты тоже мог бы уехать…
– Дезертировать, что ли? Я, как тебе известно, нахожусь на военной службе.
– Бог мой, ну и что? Не станешь же ты меня уверять, что жаждешь пасть за фюрера и Великую Германию!
– Только не надо путать. Фюрер – это одно, а Германия – нечто совсем иное. Ты лучше скажи, что заставляет эмигрировать тебя…
Произнеся вслух это слово – «эмигрировать», – Эрих вдруг вспомнил свои ночные размышления. Можно подумать, он уже тогда предчувствовал, о чем пойдет речь. В самом деле, удивительные случаются совпадения.
– Что заставляет, что заставляет! – воскликнула Рената. – Да боже мой, все решительно! Я боюсь бомбежек, боюсь всяких повинностей и мобилизаций, мне все это надоело, понимаешь – надоело! Я уже не помню, когда я могла зайти в магазин и просто купить пару туфель, или шелковые чулки, или мех, или наконец просто съесть или выпить то, чего хочется! Я вчера полгорода обегала в поисках проклятых резинок для пояса, я не могу так больше!! Мне уже тридцать, Эрик, еще несколько лет – и я не получу ни одной приличной роли, я не Марлен Дитрих, чтобы до старости играть молодых героинь, пойми ты…
Она красиво разрыдалась, это всегда получалось у нее эффектно, режиссеры часто заставляли ее плакать в крупном плане. Сейчас, впрочем, она, возможно, и не играла. Остаться без резинок – это, конечно, серьезно, подумал Дорнбергер. Но что делать, каучук всегда был стратегическим сырьем, какие уж тут подвязки.
– Я тебя понимаю, Ренхен, – сказал он, подавив улыбку. – Это все неприятно, согласен. Но послушай, ты ведь не одна в таком положении. Вернее, можно сказать, что твое положение еще намного лучше, чем у других. Ты относительно свободна, тебе не надо ходить на работу или хотя бы думать о детях. Миллионы немецких женщин испытывают те же трудности и те же лишения, но плюс к этому они еще и простаивают по десять часов у станка, а дома у них дети, которых нужно и одеть, и накормить, и успокоить, когда начинают выть сирены…
– Да что мне до них! – закричала Рената. – Эти твои «миллионы немецких женщин» еще три года назад визжали от восторга, когда фюрер появлялся на трибуне! Вот пусть теперь и получают то, чего хотели!
– Ну, не все ведь визжали, – возразил он, – и далеко не все хотели войны. Не надо так думать о своем народе, это несправедливо и… высокомерно. Может быть, мы с самого начала понимали немного больше, чем простые люди. Во всяком случае, должны были понимать. А сделали мы что-нибудь? Ничего мы не сделали и не собирались делать, поэтому не надо теперь валить вину на других. Я ничего дурного не хочу сказать о твоем покойном отце, но разве не такие, как он, допустили Гитлера к власти?
– Не смей трогать папу! – завопила Рената. – Кто он тебе был – Гинденбург, Тиссен?!
– Ренхен, учись спорить спокойно. Твой отец был депутатом рейхстага…
– В тридцать третьем он сразу потерял мандат, ты это прекрасно знаешь!
– Знаю. Потому и потерял, что ни он, ни другие деятели Веймарской республики не сумели остановить Гитлера. Да и не пытались, если уж говорить всерьез…
Он допил остывшую кофейную эрзац-бурду, налил себе еще. Рената потрогала кофейник и зажгла под ним еще одну таблетку спирта.
– Бери побольше сахару, мне тут достали. У тебя нет сигареты? Мерси…
– Так что, видишь, – продолжал он, протягивая
