Сладостно и почетно. Ничего кроме надежды - Юрий Григорьевич Слепухин
– Знаете, Татьяна Викторовна, что меня мучило все это время? – сказал Болховитинов. – Я, кстати, верил, что вы спаслись… не мог совершенно представить себе – как, но был уверен. Так вот, меня все время преследовала мысль, что вы могли связать со мной провал группы…
– Ну что вы, я ни на секунду…
– Нет, ну какая-то хотя бы тень сомнения не могла не появиться, я ведь прекрасно знаю, что друзья ваши относились ко мне настороженно, да это и понятно, на их месте я тоже, наверное, не мог бы не опасаться – действительно, что они обо мне знали? – мало того что эмигрант, то есть человек, по советским представлениям, отказавшийся от родины, так еще и у немцев служит…
– Ну, – Таня улыбнулась, – ваша служба у немцев поначалу и меня насторожила! А потом – помните – вы меня встретили в комиссариате, я шла с какими-то бумагами, так что вы сразу же должны были догадаться, что я там работаю; вот тогда я и подумала: да ведь я в таком же положении, что и он, мне ли осуждать?
– Вы другое дело, вы по заданию пошли.
– А вы что – ради заработка? Или чтобы выслужиться перед ними? Вы тоже пошли потому, что совесть подсказала… если считали, что другого пути нет. Я не знаю, правы ли вы были, наверное, нет, были и другие какие-то… возможности, но это уж… Господи, кто из нас не ошибался, не делал что-то не так! Я к чему – честное слово, у меня и в мыслях никогда не было! Я никогда не искала ответа на этот вопрос – почему провалились; я знала, что мы провалимся, чувствовала это еще с весны, когда начались аресты…
– А разве были аресты? Я ничего не знал.
– Вам не говорили. Сначала попался один из горуправы, он нам доставал бланки для пропусков, просто жулик, делал это за деньги; а потом схватили одного нашего мальчика, который листовки расклеивал. Я так и думала, что рано или поздно он заговорит… он долго держался, не помню уже – с месяц, наверное. А потом, видимо, они его все-таки раскололи. А мог, конечно, и Завада выдать – тот, из горуправы… Он хотя и не знал ничего, но Кривошеина-то он знал, он же Кривошеину передавал бланки и деньги от него получал, так что… Да нет, для меня это никогда не было загадкой! А о вас я совсем другое думала – я как раз боялась, что они и вас взяли, меня совесть ужасно мучила, это ведь я вас втравила в эту историю. Вы говорите – верили, что я спаслась, а у меня наоборот было, я все время думала: «Это из-за меня, это из-за меня…» Но сегодня – господи, когда я вас увидела, у меня ноги подкосились, я просто…
– Но вы же уже знали, что я здесь!
– Да не знала я ничего, в том-то и дело, Анька эта – ну, змеища! – она же мне ничего не сказала. Я сначала вообще ничего не поняла! Идем мы по шоссе, настроение у меня жуткое, вот – думаю – опять туда, в хинтерланд, а там на завод какой-нибудь, под бомбы… Я так надеялась, что досидим здесь до конца! Совсем духом пала, честное слово. Вдруг слышу, окликают, вижу – Анька в шикарной открытой машине, за рулем немец какой-то…
– Вы разве Риделя не узнали? Вы ведь встречались в Энске.
– Господи, один раз, и то пять минут, а потом он тогда был в штатском, а сейчас в мундире этом коричневом – он разве в СА?
– Нет, это тодтовская форма, военные строители.
– А-а! Нет, я его совсем не узнала, да он и не смотрел в мою сторону, сидел отвернувшись; а Анька кричит: «Давай сюда, скорее»; ну я и села в машину. В чем дело, спрашиваю, а она мне: «Ты что, за Рейн захотела? А нет, так сиди и не спрашивай, сейчас сама все узнаешь…» Это она, паразитка, сюрприз мне приготовила, – чему вы улыбаетесь?
– Да так просто. Вы, Татьяна Викторовна, изменились.
– Я думаю! Полтора года как-никак, ну и потом еще волосы…
– Нет, я не о внешности. Манеры, язык…
– Ох, наверное, вы правы, я и сама иногда чувствую! Сегодня, пока мы там ждали, пристал ко мне один – ну, из наших ребят, тоже работал там, – а они все ужасно за это время стали распущенные, такое себе позволяют… Ну и вот, сижу я, настроение жуткое, а он лезет и лезет – так я не выдержала, в такую его послала светлую даль, что сама испугалась. Господи, думаю, что это со мной делается… Это лагеря, там как-то невольно начинаешь… – Таня пожала плечами, сделала беспомощный жест. – Ну, приспосабливаться к общему уровню, что ли, я не знаю…
– Понимаю вас, – сказал Болховитинов. – Это, вероятно, неизбежно, вы правы. Ничего, скоро вернется нормальная жизнь.
– Вы думаете? Сегодня идем там по шоссе, и все на небо посматривают – парашютистов ждут. Вот, думаю, выбросили бы сюда еще один десант – что им стоит? Сразу бы все кончилось.
– Ну, от одного десанта не кончилось бы. Под Неймегеном идут бои, неизвестно, как там все обернется. Но вообще война подходит к концу… Нам бы только дождаться здесь англичан, тогда все станет по-другому.
– Что-то они не очень торопятся!
– Да, они воюют… обстоятельно. Не знаю, впрочем, так ли уж это плохо, что берегут своих солдат. Тут ведь, понимаете, два аспекта: интересы данной армии, данной страны и интересы тех, кого эта армия освобождает. С точки зрения нашей с вами или тех же голландцев, конечно, было бы лучше, если бы англичане воевали смелее. Но с точки зрения английской, разумнее, наверное, не спешить.
– Ну конечно, – с жаром возразила Таня, – лучше, чтобы другие спешили, а самим отсидеться!
– Спешить, я думаю, не следует вообще никому. Мы вот привыкли гордиться нашей манерой воевать, но… – не знаю, так ли уж она похвальна. Мне еще отец рассказывал – о той войне, Первой мировой. Гвардию тогда уложили в Восточной Пруссии почти целиком, глупо, преступно погубили цвет армии… Боюсь, и сейчас осталась эта манера воевать числом и нахрапом… Русская армия всегда, к сожалению, ставила печальные рекорды по числу потерь…
В дверь постучали, вошел Ридель с чемоданом и перекинутой через руку коричневой шинелью.
– Вот твое добро, – сказал он, – китель я затолкал в чемодан, так что попроси молодую даму погладить.
– Меня уже отутюжили. – Болховитинов оттянул лацкан пиджака.
– Я говорю про китель! Китель, форменные брюки – словом, всю амуницию. Тебе надо
