Сладостно и почетно. Ничего кроме надежды - Юрий Григорьевич Слепухин
– Да, да, – пробормотал сидящий рядом профессор, – любопытно, что мы сегодня узнаем… чрезвычайно любопытно. Там явно что-то происходит. Ты заметила вообще, как изменился тон, гм… ну, ты сама понимаешь, я имею в виду весь этот оркестр.
– Изменился? – рассеянно переспросила Людмила.
– Разумеется! Переходит, я бы сказал, в иной ключ. Нет, понимаешь ли, былого мажора. Вместо недавнего… гм… брио фуриозо – иначе не определишь – все чаще слышится этакое лангвидо состенуто…
– Господин профессор, – негромко, укоризненно сказала Людмила, указывая глазами на соседей. Она не очень точно поняла смысл музыкальной терминологии, но ехидный тон Штольница был достаточно выразителен.
– Ладно, ладно, – отмахнулся тот и еще энергичнее застучал тростью. Через минуту он опять не выдержал и, не оборачиваясь к Людмиле, объявил: – Кстати об Италии! Там, по-моему, тоже совершенно разучились играть. Невыносимо фальшивят, дочь моя. Не удивлюсь, если не сегодня завтра появится новый дирижер…
Это уж было слишком. Людмила встала, отошла к борту и облокотилась на поручни. Внизу, разбрасывая пену и брызги, с завораживающей размеренностью одна за другой уходили под воду широкие лопасти гребного колеса, нескончаемой чередой выбегали из-под белого кожуха и скрывались в кипящей воде.
В Пирне большинство пассажиров сошло на берег, палуба наконец опустела. Людмила, вернувшись на свое место, строго сказала:
– Вы стали совершенно невозможны, господин профессор. Кончится тем, что я нажалуюсь фрау Ильзе и она вообще никуда не будет вас отпускать… без своего присмотра.
– Вы обе взяли себе слишком много воли, вот что я тебе скажу.
– Если бы дать волю вам, вас бы вообще давно уже посадили. Затевать такие разговоры при посторонних! Вы думаете, никому не понятны ваши намеки?
– Помилуй, я же видел, кто сидит рядом. Это деревенская публика, они вообще не прислушиваются к чужим разговорам. А хотя бы и прислушались? Если ты думаешь, дочь моя, что простой саксонский мужик разбирается в итальянских музыкальных терминах, то ты слишком высокого мнения о нашей Германии, да, да! То, что они ездят на велосипедах и проводят у себя в коровниках электричество, еще ни о чем не говорит.
– Я знаю, но…
– Это еще не культура. Это лишь внешние – самые поверхностные – приметы цивилизации. Никогда не путай этих двух понятий! В Индии, скажем, половина населения не только не умеет пользоваться электричеством, но и не видела простого водопровода. Но какая там высокая духовная культура! И обратный пример – те же американцы…
– Да знаю я, – повторила Людмила, – но вы не учитываете другого. Среди этих людей всегда может оказаться кто-то, кто вас поймет. И если этот «кто-то» решит донести, то вы пропали. К чему так рисковать – можно ведь поговорить дома…
– Ничего, ничего. – Профессор успокаивающе похлопал ее по руке. – К жизни, дочь моя, следует относиться с бо’льшим доверием.
– При чем тут доверие к жизни! Вот наткнетесь на гестаповского шпика, тогда узнаете.
– Ну, этих прохвостов видно издалека, – снисходительно возразил профессор. Он достал часы, отщелкнул крышку. – Однако сегодня мы скорее обычного… вон уже и Пильниц виден. Насколько все же приятнее плыть по реке, не правда ли, нежели целый час давиться в переполненном вагоне… Нравятся тебе эти места?
– Да, очень красиво. – Людмила помолчала, провожая взглядом обгоняющий их по левому берегу пригородный поезд. – Господин профессор, я давно хотела спросить… Есть одно стихотворение, кажется Гёте, я его знаю в русском переводе – это про Наполеона…
– Подскажи начало, я вспомню.
– Но я ведь не читала оригинала. Это такое фантастическое стихотворение, там описывается, как в полночь к острову Святой Елены пристает корабль без команды, и Наполеон встает из гроба и поднимается на палубу, и корабль несет его во Францию…
– А! Какой же это Гёте, дочь моя, опомнись. Это Цедлиц, Йозеф Кристиан Цедлиц. Австриец. Баллада, которую ты имеешь в виду, называется «Корабль привидений».
– Правда? По-русски это переведено как «Воздушный корабль». Так вот, там есть строчка, где говорится о солдатах Наполеона, которые спят в долине Эльбы; разве здесь происходили тогда сражения?
– Помилуй, а битва под Дрезденом в тысяча восемьсот тринадцатом?
– Ах да, – неуверенно сказала Людмила. – Но я почему-то считала, что она происходила где-то под Лейпцигом…
Профессор так и подскочил:
– Да ты что, извести меня сегодня решила! – Он даже тростью пристукнул от негодования. – То она путает Гёте с каким-то второразрядным сочинителем, то она валит в одну кучу два совершенно разных события: лейпцигскую Битву народов, позволившую окончательно изгнать французов из Германии, – и битву под Дрезденом, которая, во-первых, произошла двумя месяцами раньше, а во-вторых, закончилась – в отличие от другой! – победой Наполеона…
– Я ведь не историк, – сказала Людмила, сдерживая улыбку.
– Ты вообще никто! Воображаю, чем ты занималась на уроках. – Он посмотрел на нее уничтожающе, потом смягчился. – В твоем возрасте, впрочем, все люди суть невежды. Ты еще выделяешься в лучшую сторону – кое-какие знания у тебя есть, это я признаю.
– Попробовали бы не признать! Я вот знаю немецкую поэзию, хотя и в переводах и могу спутать авторов, а вы, господин профессор, русской поэзии не знаете.
– Да, да, – согласился он рассеянно. – Что ты сказала? Поэзии? Видишь ли, дочь моя, ваша поэзия не имеет всемирного звучания. В отличие от прозы. Я сам не очень хорошо понимаю, чем это объясняется; следовало бы поговорить с толковым литературоведом-славистом. Но это, увы, так. Насколько колоссальное влияние оказала на мировую литературу русская проза девятнадцатого века, настолько незамеченной прошла поэзия.
– Вы думаете? – задумчиво переспросила Людмила.
– Да, я думаю! Я, видишь ли, вообще имею привычку сперва подумать, а потом сказать. Вас, конечно, это удивляет – и тебя, и Ильзе. Та тоже – если я подхожу к барометру и говорю: «Давление сильно упало, будет дождь» – так она непременно спросит: «Ты думаешь?»
– Ну, это ведь просто так говорится. Я хотела
