Сладостно и почетно. Ничего кроме надежды - Юрий Григорьевич Слепухин
Майор смутился – у самого генерала на кителе не было ничего, кроме Золотой Звезды Героя и радужной полоски узких разноцветных ленточек – такие ему случалось видеть и на офицерах союзных армий, в английской и американской зонах Вены; у нас такая манера носить награды была не распространена, он даже вообще не знал, что она разрешается.
– Да я, понимаете, решил вот – при всем параде, так сказать…
– И правильно сделал, боевыми наградами гордиться надо, ты не в штабе их выслужил, а на меня не гляди, это я просто по старости не люблю бряцать регалиями, да и проще так – легче. Я, кстати, тебя и со вторым просветом еще не поздравил, – словом, прошу к столу, у меня, как видишь, тут уже полная боеготовность, сейчас за все сразу и выпьем. Прошу!
– Слушаю, товарищ генерал! – шутливо отчеканил Дежнев.
– Да, подумать только – майор. – Николаев покачал головой, разворачивая жестко накрахмаленную салфетку. – Вспоминаю первую нашу встречу на фронте – в Белоруссии, в августе сорок первого… Ты тогда таким общипанным был птенцом, как сейчас вижу… Да, под огнем люди растут быстро. В армии мирного времени, брат, тебе до майора ох как долго пришлось бы лямку тянуть… Ну что ж!
Они выпили, закусили, еще выпили. Николаев позвонил, белокурая горничная в крахмальной наколке вкатила столик на колесиках, уставленный судками и блюдами под крышками. Почуяв вкусные запахи, Дежнев ощутил голод – перекусить в Терезиентале он не успел.
– Тебе, кстати, еще один человек шлет поздравления, – сказал Николаев, когда начали есть. – Поздравления, всяческие приветы и вообще. Догадайся кто, думай, а я пока налью. За это тоже следует выпить.
Дежнев ждал этого, был почти уверен, и все-таки его оглушило. Он помедлил с вилкой в руке, потом, не поднимая головы, спросил негромко:
– Вы нашли Таню?
– Сама нашлась! Явилась откуда-то оттуда, с Запада. Последнее время, кажется, была чуть ли не в Нидерландах – поверить нельзя, тысяча и одна ночь…
– Я рад, Александр Семенович, – так же тихо сказал Дежнев. – Поздравляю вас, и Таню тоже поздравляю… с возвращением.
– Спасибо, брат. Ее поздравления я тебе уже передал – с миром, с женитьбой. Она тебе желает много счастья.
– Вы… сказали ей?
– Ну естественно, что же тут скрывать! Тем более что она ведь тоже – некоторым образом – замужем.
– Некоторым образом?
– Да, там история совершенно фантастическая, я тебе говорю – никакой Шехерезаде не выдумать… Вкратце изложу, только ты ешь, ешь энергичнее, а то смотри – захмелеешь, коньяк высокооктановый…
Дежнев ел, не разбирая вкуса, и слушал, не веря своим ушам. Впрочем, почему не верить? На войне действительно случается самое невероятное. Странно – он совершенно не ощущал хмеля, хотя выпил уже порядочно, а коньяк и в самом деле был силен. Эмигрант еще какой-то… А ведь про эмигранта он от кого-то слышал. Но от кого мог? В Энске… да, точно, в Энске, где же еще, а сказала о нем сестра Сергея Митрофановича…
– Ну, так а сейчас-то что с ним? – спросил он.
– Сидит пока…
– Сидит?
– Увы… тут уж я бессилен. – Николаев развел руками. – Попытался, но мне дали понять, что ничье вмешательство ни к чему не приведет. Разберемся, сказали.
– Они разберутся, – сказал Дежнев с неопределенным выражением. – Но он, конечно, тоже хорош… Нашел путь возвращаться на родину – вместе с фашистами. А Таня что же… любит его?
Николаев хмыкнул, снова взялся за бутылку.
– Сам не пойму, – сказал он не сразу, грея в ладони пузатую коньячную рюмку. – Тут сложное, наверное, чувство… Как-никак он ее спас. А с другой стороны… Брак-то, она говорит, все-таки фиктивный, значит что-то помешало? Не пойму, – повторил он и, махнув рукой, выпил. – Да, жаль… что у тебя в жизни такой получился оборот. Я, честно говоря, когда получил от тебя письмо с этой новостью… Ну, что делать. Но жаль! Сейчас все было бы по-другому.
Дежнев долго молчал, потом произнес негромко:
– Я… поеду, наверное. Разрешите быть свободным, товарищ генерал-полковник?
– Не разрешаю, майор. Обиделся, что ли? Поверь, у меня и в мыслях нет тебя упрекать. Я просто… по-человечески сожалею о случившемся, в свое время привык ведь думать о тебе почти как о… родственнике. Но дело не во мне, дело в Татьяне… Не знаю, что с ней делать. Собственно, Сергей, я хотел просить тебя о помощи.
– Вы – меня? – изумленно переспросил Дежнев.
– Да. Мог бы ты с ней встретиться?
– Конечно, – ответил Дежнев не сразу. – Конечно, я приеду, надо только это как-то устроить…
– Зачем же. У тебя служба, а она человек свободный, ей проще будет приехать к тебе.
– Прямо сейчас?
– Нет, когда пройдет все эти комиссии. Сейчас она путешествовать не может – нет документов.
– Я рад буду, если Таня приедет. Наверное, нам действительно надо поговорить.
– Не о том, о чем ты думаешь. Вряд ли она захочет говорить о твоей женитьбе… Впрочем, не знаю, может, и захочет. Но тут другое еще дело…
Майор подождал продолжения, не дождался и спросил:
– А как она вообще… отнеслась к этому, когда вы ей сказали?
Николаев пожал плечами:
– Ну, как… Спокойнее, чем я боялся, но… Боюсь, все-таки это оказалось для нее неожиданностью.
– Понятно… Так о чем вы хотите, чтобы я с ней поговорил?
– Я не знаю – убедить как-то… образумить! Дело в том, что я для нее уже – да, да, я это чувствую! – не то чтобы не авторитет, но… мы просто не можем говорить на одном языке, у нас не получается, я лучше понимал ее, когда она была ребенком. Сейчас я в чем-то не понимаю ее, а она не понимает – или не хочет понять – меня. Я не знаю, что это – проблема «отцов и детей» в современном варианте или… или что-то глубже и… страшнее, да, страшнее! Она на все смотрит теперь какими-то не теми глазами или не то видит, что видим мы все. Она мне недавно знаешь что сказала? – Генерал-полковник понизил голос. – Если, говорит, Кирилла вышлют обратно, я убегу в американскую зону…
– Какого Кирилла? – ошеломленно переспросил Дежнев.
– Ну, этого ее… супруга!
– А куда его могут выслать и почему?
– Он ведь не советский гражданин, и тут два варианта: либо ему дают срок за сотрудничество с врагом, либо – если повезет – высылают по месту довоенного проживания.
– Елки зеленые… Куда же она раньше смотрела?
– При чем тут «раньше», – досадливо сказал Николаев. – Никуда не смотрела
