Сладостно и почетно. Ничего кроме надежды - Юрий Григорьевич Слепухин

– Выбрал же момент, паскуда. Небось, ждал, что задавит он нас, да?

– Ждал – нет; я этого боялся. Я не думал, что Красная армия выдержит, но дело не в этом. Просто для меня это была возможность попасть в Россию… и я ею воспользовался. Согласен, это было не очень разумно, но я не жалею.

– Ну и что же они тебе поручили делать? Давай, давай, не тяни резину, рассказывай!

– Вы имеете в виду мою работу у Вернике? Но я ведь много раз об этом и говорил, и писал, все решительно – что строили, где и когда строили…

– Что и где ты строил, – перебил следователь, – на это я, знаешь, ложил с прибором. Это меня не интересует. Что меня интересует узнать, так это где, когда и от кого ты получил задание завербовать генерал-полковника Николаева. И я это узнаю, даже если мне с тобой еще месяц тут придется чикаться. Не бойся, не таких раскалывал!

– Позвольте, – пробормотал Болховитинов, когда к нему вернулся дар речи. – Вы сказали – завербовать? Николаева? Помилуйте, да я только здесь, на этой уже стороне Эльбы, узнал, что есть такой генерал-полковник! Или нет, нет, погодите – если уж быть точным: об этом человеке я знал и раньше, но…

– Видишь, сам ведь врешь, путаешься на каждом шагу. От кого узнал, когда?

– От его племянницы, Татьяны Викторовны, примерно три года назад. Да, летом сорок второго.

– При каких обстоятельствах познакомился с Николаевой Татьяной Викторовной?

– Понимаете, это получилось совершенно случайно! Энск был первым русским городом, который я увидел, ну и, естественно, мне захотелось взять на память несколько фото – сохранившиеся церкви, просто виды улиц, а центр был сильно разбит, и я тоже снимал развалины, зашел во двор одного полуразрушенного дома… там был такой проход, знаете, под аркой, такой типично русский, этого, кроме России, нигде не увидишь. Ну, я фотографировал этот двор, и тут она вышла из одного из подъездов – я, по правде сказать, почувствовал себя неловко, я думал, что в доме никого нет, иначе не стал бы фотографировать – ну, вы понимаете, снимать в чужом дворе – не спросив разрешения…

– Понимаю, понимаю, – сказал следователь. – А вот понимаешь ли ты, как выглядит теперь твое утверждение, будто знакомство с Николаевой было случайным. Ты в каком доме с ней встретился?

– Ну, это – как я узнал позже – был дом, в котором она жила до войны. Точнее, до бомбардировки, когда центр города был разрушен.

– Правильно ты узнал. – Следователь кивнул. – Только узнал ты это не позже, а раньше, и именно потому туда и пришел – следил за ней, подождал, пока она войдет в дом, а тогда зашел во двор и разыграл это представление со съемками.

– Все, что вы говорите, – самый дикий вздор, какой только можно придумать. Я утверждаю и прошу записать это в протокол, что до того дня в июне сорок второго года не знал о существовании генерала Николаева и его племянницы.

– Так-таки и не знал?

– Так и не знал.

– И ни от кого не слышал эту фамилию?

Болховитинов помолчал, пытаясь вспомнить, не было ли каких-нибудь Николаевых среди его пражских знакомых. Или, может быть, в Париже?

– Ну что, молчишь? Прищемили тебе, скорпиону, хвост?

– Нет, просто хочу ответить как можно точнее. Не исключено, что я мог слышать эту фамилию в Париже, в Праге, в Югославии еще… Она не такая редкая, но… нет, не могу припомнить среди моих эмигрантских знакомых никакого Николаева.

– При чем тут твои… эмигрантские знакомые?! – заорал следователь. – Что ты мне хреновину прешь? Делаешь вид, что не понимаешь, о каком Николаеве тебя спрашивают?

– Про генерала Николаева и его племянницу я до июня сорок второго года ничего не слышал и слышать не мог. Общих приятелей у нас, как вы понимаете, не было.

– Это мы еще увидим! Ты с какого времени в Дрездене кантовался?

– С октября сорок первого года.

– И до…

– До мая сорок второго. В мае я уже выехал в Энск вместе с другими служащими фирмы.

– Та-ак, – с удовлетворением протянул следователь, разглядывая грани карандаша. – Зиму, выходит, провел там?

– Совершенно верно, зиму я провел в Дрездене.

– И с кем же встречался? Из русских, я имею в виду.

– По правде сказать, почти ни с кем. В Дрездене было всего несколько человек, и… не знаю, возможно, я был не прав, но у меня предубеждение к тамошней колонии. Общался я – тоже не очень регулярно – с бывшим одноклассником Дмитрием Извольским, но потом он из Дрездена уехал…

– А из советских граждан, угнанных фашистами, многих знал?

– В ту зиму – никого. Потом, уже весной сорок четвертого, у нас работала группа советских граждан, во Фрейтале, я об этом рассказывал.

– Меня интересует сейчас не весна сорок четвертого, а зима сорок второго. Точнее – период с января по май. С кем из советских граждан, находившихся тогда в Дрездене, ты встречался в указанный период времени?

– Насколько помню – ни с кем. Может быть, какая-то случайная встреча на улице, которая даже не запомнилась? Да нет, я бы запомнил, я ведь интересовался соотечественниками, очень, но просто возможностей общения не было – они жили в специальных лагерях, никаких строительных работ в самом Дрездене наша фирма тогда не вела, так что общаться с остарбайтерами мне просто не случалось.

– Не все советские граждане в лагерях жили, и ты это не хуже меня знаешь. Ну ладно, мы к этому еще вернемся. Кого из немцев знал в ту первую зиму?

– Ну, это… надо подумать. Если вам нужен поименный список, могу припомнить, написать. Хотя, конечно, сейчас это уже немного затруднительно – три года прошло, а были ведь и такие немцы, с которыми встречался раз-другой по какому-то делу, могли и выпасть из памяти…

– Пусть лучше не выпадают, а то вправлять придется, – сказал следователь и через стол сунул ему лист бумаги и карандаш. – Давай вспоминай, пиши, и чтобы все тут были. Полчаса хватит?

Взяв с собой папку, он вышел. Болховитинов озадаченно смотрел на чистый лист – поди их всех вспомни! Ну хорошо, Ридель, Вернике, первая квартирная хозяйка, это четко. Но уже сослуживцы, персонал фирмы – да черт их теперь знает, кто там тогда работал! Была ведь большая – как это называют в России? – да, текучесть кадров; после каждой очередной мобилизации кто-то исчезал, на его месте появлялся какой-нибудь пенсионер… Ладно, написать можно побольше (жаль, нет под рукой дрезденской телефонной книги), а потом пусть этот фантазер сам