Сладостно и почетно. Ничего кроме надежды - Юрий Григорьевич Слепухин

– Скажите, сестра, – с трудом выговорил капитан, – какое сегодня число?

– Сегодня девятнадцатое, – ответила та, уже отходя к следующему, и уточнила, словно не будучи уверенной, что они там, в «котле», сохранили еще способность вести счет месяцев: – Девятнадцатое января тысяча девятьсот сорок третьего года…

Тем временем к уже разгруженному «юнкерсу» подошел фельдфебель аэродромной охраны и спросил командира корабля, лейтенанта Фрелиха. Командир, только что вышедший из кабины, глянул на него вопросительно.

– Господина лейтенанта просят безотлагательно явиться к коменданту аэродрома! – вытянувшись, доложил фельдфебель. – С вашего позволения, я провожу.

– К коменданту, меня? – Фрелих недоуменно пожал плечами и окликнул второго пилота: – Хорст, я схожу узнаю, а ты тут поторопи с заправкой, и пусть Клаус не забудет проверить давление в левой масломагистрали. Я быстро!

В помещении комендатуры его встретил штурмфюрер в серо-зеленой полевой форме войск СС.

– Это вы, что ли, здешний комендант? – спросил летчик.

– Комендант вышел, – ответил эсэсовец и добавил негромко, будничным тоном: – Вы арестованы, попрошу сдать оружие.

– Что-что? – Летчик улыбнулся. – Вроде бы еще не первое апреля, а? Так мне коменданта дожидаться здесь, что ли? На черта я ему сдался, не понимаю. Еле на ногах держусь – второй рейс без отдыха, а оттуда сегодня выскочили буквально у ивана из-под гусениц – один уже выехал прямо на взлетную полосу, еще бы минута, и…

– Сдайте оружие, Фрелих, – повторил штурмфюрер.

Только теперь до лейтенанта наконец дошло. Он умолк, словно поперхнувшись, рука его поползла к кобуре – но сзади уже навалились, пригнули, заламывая локти; он стал вырываться, почувствовал на запястьях холодок металла, негромкий отчетливый щелчок. Штурмфюрер, подойдя вплотную, наискось – от правого плеча к поясу – раздернул молнию лётного комбинезона и сорвал с мундира Фрелиха Железный крест.

– Ты, дерьмовая тыловая вошь, – выдавил сквозь зубы лейтенант. – Интересно, чем ты занимался в то время, когда мы возили десанты на Крит! Крамолу искал у баб под юбками?

– В машину его, – тем же будничным тоном бросил штурмфюрер, направляясь к двери.

Нет, Фрелих действительно ничего не понимал. С кем-нибудь спутали? Фамилия обычная, лейтенантов с такой фамилией наверняка наберется в люфтваффе не одна сотня; вполне возможно, кто-то там чего-то натворил, а прихватили сгоряча его… тем более даже не в районе дислокации эскадрильи, это уж явно показывает, что здесь ошибка. Если бы речь шла о нем, то там бы и взяли, на месте. Ерунда какая-то, думал лейтенант, сидя на заднем сиденье между двух каменно зажавших его плечами гефеповцев[1], лишь бы поскорее на допрос, уж следователь темнить не станет…

Так оно и получилось. Фрелиха привезли, тщательно обыскали, отобрали все, что положено отбирать у арестованного, и в одном мундире – уже без ремня и погонов – заперли в одиночке. А через полчаса, не успел он еще и освоиться на новом месте, его вызвали на допрос.

– Вы, конечно, удивлены, – сказал следователь, – и считаете случившееся недоразумением? Верно, Фрелих. Я тоже склонен думать, что это не более чем недоразумение.

– Черт побери! – воскликнул сразу повеселевший лейтенант. – А я и не сомневался ни на минуту!

– Позвольте мне кончить. Я ознакомился с вашим послужным списком, Фрелих, и я не верю, что такой заслуженный боевой офицер может быть предателем или пораженцем. Поэтому то, что вы вели пораженческие разговоры, следует считать…

– Пораженческие разговоры? Какие пораженческие разговоры?!

– Не перебивайте, пожалуйста. Здесь полагается слушать молча, а отвечать только на вопросы. И не задавать их! Уяснили?

– Так точно, уяснил.

– Вот и хорошо. Итак, мне хотелось бы верить, что вы вели пораженческую пропаганду не по собственному умыслу, а находясь под чьим-то влиянием. Это вещи разные. Повторить подсказанное, не дав себе труда задуматься над смыслом, – это проступок серьезный, в некоторых случаях даже весьма серьезный, но не более. А вот самому измышлять и распространять пораженческие слухи – это уже совсем другое. Это уже измена, Фрелих, измена и нарушение присяги. Улавливаете разницу?

– Так точно. Но я не совсем…

– Не совсем понимаете, догадываюсь. Хорошо! Как говорится, карты на стол. Неделю назад, то есть двенадцатого января, вы провели вечер в офицерском казино авиабазы – припоминаете?

– Двенадцатого? – Фрелих задумался. – Да, пожалуй… Двенадцатого, если не путаю, день у меня был свободный, без вылетов.

– Прекрасно. А теперь вспомните, о чем говорилось за вашим столом. И что, в частности, говорили вы сами.

– А черт его знает о чем! Знай я, что через неделю мне зададут этот вопрос, то сидел бы и записывал. А так я пил. Обо всем, наверное, говорили.

– Например, о положении в «котле»?

– Да уж наверняка! Если мы летаем туда, то уж, наверное, и обсуждаем то, что там видим, верно?

– Вы говорили, что положение Шестой армии безнадежно, поскольку авиация не в силах ее снабжать?

– Может, и говорил. Не помню уже. Говорил, наверное.

– И после этого вы спрашиваете меня, «какие пораженческие разговоры»?

– Так вы это считаете пораженчеством? Ничего себе! – Фрелих рассмеялся. – О том, что мы не можем обеспечить снабжение, знает любой дурак. Паулюсу требуется как минимум шестьсот тонн продовольствия, горючего и боеприпасов в сутки; это триста самолетовылетов, поскольку больше двух тонн наши тарахтелки взять на борт не могут, хоть лопни. А можем мы обеспечить триста рейсов в сутки? Да на сегодняшний день весь наш Четвертый флот не располагает и сотней исправных машин! И после каждого вылета их остается меньше и меньше – степь вокруг Гумрака усыпана обломками наших «юнкерсов»!

– Так вы, Фрелих, считаете, что эти печальные факты и цифры следует доводить до всеобщего сведения?

– До чьего сведения?! – крикнул лейтенант, теряя терпение. – Мы что, по-вашему, русских об этом информируем? Я говорил со своими товарищами по эскадрилье, которые не хуже меня знают обстановку!

– Не прикидывайтесь наивным младенцем, Фрелих. Есть вещи, о которых можно знать, но о которых нельзя говорить вслух. Тем более в армии. Пораженческая пропаганда, да будет вам известно, – это не только распространение ложных слухов; это в первую очередь использование действительных фактов для подрыва боевого духа нации. Для создания психологического климата неверия в победу, понимаете? Это и есть то, что вам инкриминируется. Скажу откровенно, Фрелих: положение ваше крайне серьезно. И единственное, чем вы можете себе помочь, – это ваша готовность помочь нам, откровенно ответив на все интересующие нас вопросы. А интересует нас вот что: кто из офицеров эскадрильи заводил с вами разговоры на эту тему, поддерживал их или сообщал вам цифровые данные вроде тех, что вы только что сообщили мне? Этот мой вопрос вам ясен?

– Да уж куда яснее! Но только что’ я могу ответить? – Фрелих непринужденно пожал плечами. – Цифры эти известны каждому, включая нашего аэродромного кобеля,