Сладостно и почетно. Ничего кроме надежды - Юрий Григорьевич Слепухин
– Черт побери, Шлабрендорф, – воскликнул он, сердечно пожимая ему руку, – вот уж чего не предполагал, так это увидеть вас в столь низких чинах! При ваших-то знакомствах…
– Зачем? – Лейтенант пожал плечами с таким видом, будто вчера лишь отказался от внеочередного производства в генералы. – Мы ведь с вами, дорогой Дорнбергер, мало заинтересованы в военной карьере, не так ли?.. Я рад видеть вас, право, хотя наше знакомство не назовешь тесным… в смысле непрерывности контактов, я хочу сказать… но воспоминания самые приятные. Мы ведь ни разу не виделись с тех пор? Ну, я имею в виду тогда, летом…
Войдя в комнату, тесно заставленную старой мебелью с изобилием резного дерева и потертого плюша, Шлабрендорф огляделся с прежним, так хорошо знакомым Эриху добродушно-ироничным выражением породистого лица.
– Как мило, – сказал он, непринужденно усаживаясь в кресло у столика с семейным альбомом, – этакий добрый старый fin de siecle…[5] Мне по контрасту вспомнилась сейчас ваша груневальдская вилла. Да, много воды утекло с тех пор… а крови, пожалуй, еще больше.
– Больше, – согласился Эрих. – Я, знаете ли, побывал в России – под Сталинградом.
– Подумайте, – посочувствовал гость. – А я ведь сейчас тоже на Восточном – нет-нет, это не в порядке хвастовства. Я скромно паразитирую при штабе.
– Рад за вас. Впрочем, в «котле» штабы были в таком же положении, как и все другие. Разве что снабжались на первых порах чуть получше – кое-что ухитрялись зажать для себя, но подыхали в конечном счете все одинаково. А вы там в каких местах, если не секрет?
– Помилуйте, Дорнбергер, секреты – от вас? В данный момент я в Смоленске, прилетел оттуда позавчера. Кстати, вчера был в Бамберге и привез вам привет от старого фронтового товарища.
– Из Бамберга? – удивился Эрих.
– Да, он там сейчас в отпуске после ранения – тоже лежал в лазарете. Вы ведь служили во Франции в Шестой танковой дивизии? Я имею в виду май сорокового года. Так вот, там был такой ротмистр, Клаус граф фон Штауффенберг…
– А-а, Штауффенберг! Наш один-бэ[6], как же, я его очень хорошо помню… А вот что он меня помнит – это странно. Мы ведь и встречались с ним не так уж часто, потом его очень скоро забрали наверх…
– Вы же, однако, его запомнили.
– Да просто он выделялся среди других офицеров, понимаете, этакая белая ворона – кадровик, из старой военной семьи…
– Семья – простите, что перебил, – не такая уж у него «военная». Штауффенберги обычно бывали государственными деятелями или князьями церкви.
– Вот как? Может быть. Сам он не говорил о своих предках, вот я и решил. Аристократ, думаю, к тому же генштабист, наверняка это наследственное. Словом, считал его военным до мозга костей, а потом нам случилось поговорить откровенно раз-другой, и он меня удивил. Во-первых, нес какую-то невероятно наивную чепуху насчет наших будущих взаимоотношений с Францией – сотрудничество, братское взаимопонимание, словом «Обнимитесь, миллионы»… И это в то время, когда все вокруг ревели от восторга: наконец-то расквитались за Версаль, трахнули эту галльскую шлюху; что за диковина, думаю, шиллерианец в чине ротмистра… Да, и еще стихи! Стихи он обожал, читал мне этого… как же его… Стефан Георге – вот! Шпарил наизусть целыми страницами – у меня волосы дыбом вставали. Тем более что понимать я решительно ничего не понимал.
– Да, символистов трудно воспринимать, – согласился Шлабрендорф, – особенно на слух. А Георге особенно, он поэт сложный.
– Но наш ротмистр был от него без ума. Такие люди, по правде сказать, всегда вызывали во мне двойственное чувство – с одной стороны, я понимаю их превосходство и даже отчасти завидую; тут невольно начинаешь смотреть как бы снизу вверх. Но в то же время нет-нет да и поймаешь себя на мысли – черт побери, на какой вздор тратят умственную энергию… Так он, говорите, тоже был ранен?
– Да, этой весной, в Тунисе. Его машину расстреляли с бреющего полета, и он уцелел просто чудом. Впрочем, не совсем «уцелел» – пришлось ампутировать руку, удалить глаз.
– Ах ты дьявольщина, – сказал Эрих. – Совсем, значит, искалечили. Жаль, красивый был парень. Ну что ж… для него война кончена.
– Нет, почему же, подполковник намерен вернуться к штабной работе. Передавая вам привет, он добавил, что будет рад опять послужить вместе.
– Вместе? – изумился Эрих. – Откуда он знает, где я буду служить, – эти идиоты из кадров наверняка постараются сунуть меня куда-нибудь подальше. По-моему, у них против меня вот такой зуб! Один старый болван все допытывался, почему я отказался работать у вооруженцев…
– Вы не обидитесь, если этот же вопрос задаст вам еще один болван, помоложе?
– Послушайте, Шлабрендорф, ей-богу, меня уже тошнит от этой темы!
– Ну хорошо, хорошо. Кстати, о ваших разговорах с Розе я информирован довольно подробно, поэтому…
– О моих разговорах с Розе? – Эрих озадаченно уставился на своего гостя. – Черт побери, так вы… из тех его «спасителей», что ли?
– Помилуйте, о каких спасителях вы говорите? Спаситель у нас только один… Помните, когда вы меня прятали у себя на вилле – в тот год на улицах часто можно было услышать одну песню, там была бессмертная строфа: «Немца каждого спросите – христианин ты иль нет? „Адольф Гитлер наш Спаситель!“ – вы услышите в ответ…» Вот так-то. Это вам, мой милый, не Стефан Георге. Любопытно все же, собирает кто-нибудь такие перлы? Согласитесь, будет невосстановимая потеря для потомства, если все это без следа погрузится в темную воду Леты… Как-никак целый фрагмент нашей истории, а? Так вот, по поводу того, что вы сказали господину Розе, – нет-нет, я нисколько не ставлю под сомнение правильность вашей реакции на… на то предложение, которое он вам сделал. И естественно, далек от мысли уговаривать или переубеждать. Я просто хочу уяснить одну вещь – для себя…
