Сладостно и почетно. Ничего кроме надежды - Юрий Григорьевич Слепухин
Иногда, видно, самый безрассудный способ действия и впрямь оказывается самым успешным. Ее так никто и не спросил, кто она такая и что делает на запретной территории; полицейских не было видно, а железнодорожники не обращали на нее ни малейшего внимания. Даже тот, под чьим надзором женщины в промокших до нитки лагерных платьях подбивали под шпалы балласт, ничего не сказал, когда Людмила подошла к одной из них. Оказалось, что работницы эти из другого лагеря – миктенские, сказали Людмиле, разгружают вагоны вон там, дальше. Это оказалось совсем рядом. Аня Левчук, увидев ее, сделала большие глаза:
– Неужто достала?! Вот здорово, как раз и хлопцы еще тут, зараз передадим…
Оглянувшись, она поманила Людмилу за угол пакгауза, где высокими штабелями громоздились какие-то железные бочки.
– Ну спасибочки тебе, – возбужденно шептала Аня, засовывая пакеты за пазуху, – а я еще с девчатами поспорила… тут одна все зудела – ничего, мол, Люська не принесет, очень ей надо себя подставлять…
Обратно она шла с чувством огромного облегчения, какое бывает после долго откладывавшегося визита к зубному врачу или трудного экзамена. Теперь ей все было нипочем: если и остановят, бояться уже нечего. Соврать она что-нибудь соврет, а уличающего ничего при ней нет – пусть обыскивают на здоровье. Мельком, правда, подумалось, что дело-то еще не сделано, кто-нибудь из девочек может попасться при передаче, и тогда начнут выпытывать – через кого да откуда… Но и от этой тревожной мысли удалось отмахнуться.
Она даже успела на двенадцатичасовой поезд. И только уже за Штреленом, когда по левую руку показались высокие черепичные крыши конюшен ипподрома, ей вдруг вспомнилось, что второй том «Культуры Ренессанса в Италии» Якоба Буркхардта так и остался лежать в прихожей на подзеркальнике, еще с вечера заботливо упакованный в оберточную бумагу. Пришлось выйти в Рейке, дождаться встречного поезда из Пирны и – конспирации ради – ехать обратно за книгой. Не явишься же к профессору с пустыми руками после вчерашнего переполоха!
Глава 7
Отбрыкаться от возвращения к исследовательской работе Эриху удалось с гораздо большей затратой энергии, чем можно было предполагать. В управлении кадров офицерского резерва, куда он явился после отпуска, его рапорт о желании остаться в армии произвел эффект, обратный рассчитанному. Кадровики пришли в смятение, явно не понимая – рехнулся ли хромой капитан там, в «котле», или просто набивает себе цену. Так или иначе, его постарались возможно быстрее спровадить по месту назначения.
– Лично я вполне разделяю ваши истинно германские чувства, – сказал ему старый однорукий майор, – но сделать, увы, ничего не могу. В вашем личном деле уже есть запись: отозван из действующей армии в распоряжение управления вооружения сухопутных войск. Так что, капитан, извольте получить предписание и отправляйтесь. Приказ есть приказ!
На Харденбергштрассе, где окопались вооруженцы, его тоже приняли сначала за сумасшедшего, а потом за очень ловкого, несомненно что-то замыслившего проныру. Попутно оказалось, что здесь никто и понятия не имеет, для чего он отозван из действующей армии и что теперь вообще с ним делать. В самом деле, распоряжение об отзыве было подписано в январе, а за эти полгода многое изменилось – группа ядерных исследований была изъята из ведения управления вооружения и передана Имперскому исследовательскому совету, и разобраться, кто же кому теперь подчинен и какого рода это подчинение – прямое, косвенное или непосредственное, – стало практически невозможно. Лаборатория доктора Дибнера, например, числилась за испытательным полигоном в Готтове и с этой стороны оставалась как бы в ведении (и на бюджете) вооруженцев, но в то же время она входила в ядерную группу, а отсюда следовало, что лаборатория представляет собой одно из подразделений в структуре Имперского совета – согласовывает с ним планы работ и перед ним же отчитывается. Услышав имя Дибнера, Эрих облегченно вздохнул – уж с этим-то деятелем они договорятся; когда он спросил, где его разыскать, ему ответили, что контора господина доктора переехала отсюда в здание Национального бюро стандартов. Эрих ушел из управления, вообще уже ничего не соображая. Разыскать Дибнера ему удалось лишь на другой день.
– Рад вас видеть, коллега Дорнбергер, – сказал тот и сановным жестом указал на кресло у своего массивного письменного стола. – Наконец-то вы снова с нами. Но что там за сложности с вашим назначением?
– Никаких сложностей, коллега Дибнер, – ответил Эрих, выковыривая сигарету из протянутой начальством коробки, – если не считать чудовищной неразберихи на Харденбергштрассе… Меня там полдня гоняли от понтия к пилату, пока наконец не выяснилось, что я им вообще ни на черта не нужен… Благодарю вас. «Аттика» – скажите на милость! Давненько я не общался с людьми, которые курят такую роскошь; сразу проникаешься трепетом, чувствуя себя в предгорьях Олимпа. Причем незаслуженно!
– Олимп от нас далеко. – Дибнер позволил себе слегка улыбнуться, но лицо его – в меру округлое, аккуратно украшенное массивными роговыми очками и особым, значительным выражением слегка поджатых губ – оставалось настороженно-внимательным, словно начальник лаборатории опасался немедленной пакости со стороны посетителя. – Что касается неразберихи, то это, увы, наша давнишняя беда. Бесконечные реорганизации, перетасовки, никак не можем выработать четкую структуру. Рейхсмаршал поручил профессору Озенбергу заняться этим делом, но я сомневаюсь… Озенберг будет прежде всего отстаивать интересы люфтваффе. Впрочем, оставим дрязги администраторам. Где вам хотелось бы работать? Нашей лаборатории в Киле нужен опытный руководитель, но если вы предпочитаете вернуться в Гамбург…
– Между нами говоря, я предпочитаю вернуться в армию.
– Простите, не понял. Что значит – вернуться в армию? Как вы себе это представляете?
– Помилуйте, нет ничего проще! Приходишь в кадры, дают тебе предписание, и – марш-марш к новому месту службы.
– Да, но… Вас же отозвали как нужного специалиста, другие безуспешно добиваются этого уже третий год! Мы ведь тоже не всесильны, хотя делаем все возможное, чтобы сохранить германской науке самые ценные умы…
– Польщен и тронут вашей заботливостью… – Дорнбергер поклонился, прикрыв даже глаза от избытка признательности, – но, боюсь, на сей раз вы отозвали явно не того, кого стоило. Как ученый я уже ни к черту не годен: у меня после Сталинграда башка не варит. – Он поднял кулак и постучал себе по темени, показывая, как там пусто. – Поэтому переиграем это дело: я возвращаюсь в армию, армия
