Делом займись - Ольга Усачева

Делом займись

Ольга Усачева

«Красота спасет мир,

но сначала мир должен спасти красоту…»

Посвящается моей бабушке Надежде Усачевой

 Ольга Усачева, 2026

ISBN 978-5-0068-9355-9

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Глава 1. (Мария). Чужой муж

Мария лежала неподвижно на спине, вдавливаясь в упругий матрац, и прислушивалась. Из-за стены доносился ровный мужской храп. Петр. Муж. Чужой мужчина, в чьем доме она оказалась по милости случая.

Мысли путались, сон бежал прочь. А желание сходить по малой нужде, назойливое и болезненное, становилось все нестерпимее. С ней такое случалось, когда она переживала из-за чего-то, могла за ночь раза три в туалет сходить. Покойный муж Василий никогда этого не понимал, и Мария стыдилась своей немочи. И каждый раз она старалась сделать это тайком, встать так, чтобы не скрипнула кровать, пройти на цыпочках, задержать дыхание у двери… А если Василий проснется – то по полной получала от него ворчание и брань: «Ночью спать надо, а не шляться, как привидение!»

Здесь, в этом чужом доме было тихо. И страшно по-другому.

Мария, осторожно приподнялась с кровати, поставила босые ноги на прохладный, крашеный пол. Сделала шаг. Еще один. Старалась дышать неслышно, вся превратившись в струнку. И тут под ногой с громким, предательским всхлипом скрипнула половица.

Мария замерла, сердце колотилось, готовое выпрыгнуть из груди. Она ждала. Ждала громкого окрика, грубого: «Какого рожна колобродишь?». Но из-за стены храп лишь на мгновение сбился, Петр тяжело перевернулся на другой бок, и снова наступила та же густая, незнакомая тишина.

Выдохнув, Мария двинулась дальше, к двери. Рука дрожала, когда она взялась за холодную железную скобу.

– Чего не спишь? – раздался из темноты негромкий, спросонок хриплый голос.

Мария вздрогнула так, будто ее ударили током. Обернулась. В дверном проеме своей комнаты, освещенный лунным светом из окна, стоял Петр. Высокий и мощный, как дерево, в одних семейных трусах. Лица не было видно, только силуэт.

– Я… я в туалет, – выдавила она, и голос прозвучал жалким писком.

Петр молча постоял, потом шагнул вперед, прошел мимо нее в сени. Мария прижалась к косяку, давая дорогу. Он что-то пошарил в темноте и вернулся, держа в руках пустое эмалированное ведро.

– На, – коротко сказал он, протягивая его. – Нечего по ночам на улицу выходить, холодно. Мать так же делала. Утром вынесешь.

Он сказал это без раздражения, просто, практично, по-хозяйски. Но для Марии эти слова и этот жест были полны неловкого интимного внимания, к которому она была совсем не готова. Мысль о том, чтобы справлять нужду здесь, в комнате, в ведро, зная, что за стеной спит Петр, вызывала жар стыда на щеках.

Но вместе со стыдом, странным образом, пробивалась и тонкая струйка благодарности. Петр не кричал, не ругал. Он… позаботился.

– Спасибо, – прошептала она, принимая холодную ручку ведра.

Петр лишь кивнул в темноте и, развернувшись, ушел в свою комнату, притворив за собой дверь.

Мария осталась стоять одна в сенях, сжимая в дрожащих пальцах ручку ведра. Страх перед этим чужим, молчаливым мужчиной никуда не делся. Он сидел глубоко внутри, въевшийся в кости за годы жизни с Василием. Но к нему теперь примешивалось что-то новое – хрупкое, почти невероятное чувство безопасности.

***

Мария вернулась в комнату, осторожно поставила ведро в угол, сделала свои дела и снова укрылась одеялом. Тело слушалось плохо, мышцы ломило. Сон отступил безвозвратно, уступив место призракам.

И они приходили один за другим, едва она закрывала глаза. Ей мерещилась не тишина этого дома, а грохот. Грохот каблуков о порог, грохот опрокидываемого стула, громкий, пьяный, раздирающий душу голос Василия.

«Машка! Где ж ты, стерва, прячешься? Мужа встречай!»

Она вжималась в подушку, стараясь стать меньше, незаметнее. Но он всегда её находил. Шел на звук ее прерывистого дыхания, на запах животного страха, который, ей казалось, от нее исходил.

Иногда Василий был весел – и это было еще хуже. Он хватал ее, мял, тискал, пахнущий перегаром и махоркой, щетинистым лицом терся о ее щеку. «Ну, жена, давай, исполняй супружеский долг!» – и его тяжелые руки, грубые и поспешные, были не лаской, а насилием. Она всегда лежала под ним неподвижно, как бревно, стиснув зубы и глядя в потолок, мысленно улетая куда-то далеко, в узоры, которые вышивала днем. Это было унизительно, больно и грязно. Она не знала, что может быть по-другому, и думала, что все женщины так и живут – терпят.

Все так живут. Бабы дома работают и в колхозе. Мужики на тракторах. Васька вон ремонтом этих тракторов и занимался. Иной раз и подколымит, всегда деньги были. Особенно на выпивку. Мария ему слова поперек не говорила, когда он пьяный приходил. Все так живут…

Как-то он пришел домой чем-то обозленный. Увидел на столе ее новую работу – вышитую сорочку, на которую она потратила недели, вкладывая в каждый стежок тоску по красоте, изящные васильки по краю горловины.

«Опять за своим тряпками сидишь! – зарычал он. – Лучше делом займись! Ужин где? Дом засран!»

Он схватил сорочку. Мария не удержалась, вскрикнула: «Вася, нет!» Это его взбесило окончательно. «Тебе тряпки дороже мужа?! На, получай свои тряпки!»

И он стал топтать вышивку грязными сапогами. Рвал ткань, крутил ее под подошвой. Мария со слезами смотрела, как гибнет единственно красивое, что было в ее жизни, и чувствовала, как с каждым ударом его сапога в ней самой что-то ломается.

После этого начались болезни. Как будто все силы из неё вытянули, голова каждый божий день болела, в глазах темнело. Врач в сельской амбулатории разводил руками: «Нервы, гражданка Шумилина, нервы. Попейте валерьянки». Василия ее слабость бесила еще больше. «Прикидываешься больной, стерва, от работы отлыниваешь!»

Его смерть в пьяной драке стала для Марии… избавлением. Горьким, стыдным, но избавлением. На похоронах она не могла выдавить ни слезинки, только чувствовала ледяную пустоту внутри и жгучий стыд за эту пустоту.

И вот теперь она здесь. В чистой, почти пустой комнате. В тишине. Рядом за стеной – чужой, молчаливый мужчина, который подал ей ведро, чтобы она не пошла ночью на холод.

Марие до сих пор казалось, что она спит и вот-вот проснется. Этот мутный сон начался еще на похоронах мужа. Она помнила шепотки за спиной: «Машка-то даже слезинки не пролила. Мужик помер, а она как не родная». «Ох, горюшко! Такой молодой. Тридцать три года всего. Возраст Христа. И не пожил совсем». «И не говори! Ему бы бабу нормальную, а не эту мышь серую. Не гулял бы тогда, домой бы бежал. А тут от тоски, знамо дело, балагурил. Парень-то видный, а дома эта немурыка сидит».

А Мария не обращала на эти пересуды никакого внимания. Она понимала, что для вида надо плакать, убиваться по мужу, но в душе теплилось чувство, что она вырвалась из капкана.

Одна! Она теперь может жить одна! Не бояться грохота мужниных сапог, не вздрагивать, когда он приходит пьяный домой. Будет она жить тихой вдовой, спокойно рукодельничать, и никто не будет подгонять «Делом займись!»

Она не чувствовала ноябрьский холод, пронизывающий её на кладбище до костей, в душе у неё было тихо и тепло. И стук заледенелой земли о крышку гроба отсчитывал секунды до того момента, когда она сможет, наконец, остаться одна дома.

Но эта надежда на тихую жизнь разбилась почти сразу. На поминках брат Василия, Николай, выпил. Мария видела по его глазам, что он