Делом займись - Ольга Усачева

Да, комнатка у неё была небольшая, почти скорлупка, но теперь ее собственная.

Мария так же заглянула в третью комнату – покойной матери Петра, Варвары Матвеевны. Дверь была приоткрыта. Комната показалась ей застывшей во времени: на кровати аккуратно заправленное покрывало, на комоде – фотография в рамке, на стене – икона в углу. Небольшой стол с корзинкой клубков. Пахло лекарствами и старой древесиной. Мария поспешила прикрыть дверь, чувствуя себя незваной гостьей в этом святилище памяти.

Кухня Марие тоже очень понравилась. Всё здесь было добротно и удобно. Слева устье русской печки с подом, по центру большой стол с табуретами, справа плита с газовым баллоном и буфет с посудой. Небольшой холодильник стоял не в кухне, а в сенях, чтобы дома не тарахтел. Зато в кухне был лаз в подпол. Мария уже оценила, как на этой кухне удобно готовить, всё под рукой. У неё дома на кухне было проще. Василий всё делал под себя, не думая, будет ли ей удобно работать.

Принявшись разбирать свои нехитрые пожитки, Мария невольно сравнивала. Вспомнила, как утром, еще до завтрака, Петр бесшумно хлопотал в стайке. Слышно было, как он чистил навоз, раздавал корм скотине, говорил что-то тихо своему коню Рыжке. Василий же считал, что скотина – исключительно бабья работа. Сам он лишь изредка, с неохотой, подкидывал сена или приносил воду, делая из этого одолжение. Дрова он вносил в дом с грохотом, раскидывая по полу щепки и грязь, и мог запросто пройти на кухню в грязных сапогах, не задумываясь, что ей потом мыть полы.

Здесь же, в доме Петра, у порога лежала половичок, а рядом стояли запасные галоши. Порядок был не для показухи, а для удобства. И это молчаливое уважение к своему и чужому труду тронуло Марию до глубины души.

А еще утром, выбегая в стайку к коровам, Мария заметила, как во дворе всё добротно устроено. Под раскидистой черемухой, стояла баня. А между баней и стайкой, под навесом из старого шифера, Мария обнаружила ещё одно сокровище – летнюю печурку.

Это была неказистая, но основательная конструкция из кирпича, выбеленного известкой. На чугунной плите сверху – две конфорки. Поддувало, заслонка, железная труба, уходящая в стену навеса. Рядом – аккуратная стопка тонких полешек и лучины для растопки. А напротив, под тем же навесом, стоял крепкий деревянный стол с лавками – целая летняя кухня.

Мария сразу оценила удобство. Петр, видно, не просто строил, а думал о деле. Летом в жару не нужно топить большую русскую печь, чтобы сварить скотине ведро картошки или запарить комбикорм. Растопишь печурку – и через полчаса уже готово. И дом не нагревается. А в знойный летний полдень здесь же можно и семью накормить, чтобы не дышать кухонным жаром. Она уже представила, как поставит на плиту большой чугунок с щами, как нарежет на столе ломти чёрного хлеба, а Петр, вернувшись с обхода, сядет на лавку, устало протянув ноги…

И варенье! В конце лета, когда поспеет смородина и малина, вот на этой плите можно будет поставить медный таз. И пойдёт по всему двору, а может, и дальше, этот густой, сладкий, праздничный запах – сигнал соседям и самой себе, что лето собрано, законсервировано и убрано на полку в подпол, в виде баночек с рубиновым угощением.

Мысль об этом была такой же тёплой и уютной, как тепло от только что растопленной печки.

Освоившись, она принялась за хозяйство. Утреннее молоко нужно было распределить: часть на сливки, часть – на простоквашу и творог. Она нашла в буфетном шкафу стеклянные банки, аккуратно разлила молоко, убрала в холодный подпол.

Затем принялась за ужин. Еще утром она успела поставить в печку чугунок с говяжьей косточкой, чтобы сварился бульон. Дрова к полудню прогорели, и она подкинула пару полешек для жара. Быстро потушила квашеную капусту, поджарила лук с морковкой, нарезала картошку и заложила всё в чугунок с бульоном. Пока щи томились, она достала из холодильника тушку зайца, которого вчера поймал Петр. Мария еще утром заметила, что Петр успел с вечера освежевать зайца, снять шкурку и выпотрошить. Мясо лежало чистое, осталось только приготовить. Это тоже было непривычно – Петр не бросал ей грязную работу, а подготовил все, облегчив ее труд.

Мария разделала зайца на куски, сложила их в чугунок поменьше, сверху картошку и лук с морковкой и залила всё сметаной. Дом наполнился сытными, живыми запахами – щами и тушеным мясом дымком.

За домашними хлопотами Мария не заметила, как вернулся Петр. Он вошел так же тихо, как и ушел. Снял сапоги, повесил на гвоздь телогрейку. Увидев его на пороге, Мария снова внутренне сжалась, но лишь кивнула, помешивая щи. Он прошел в свою комнату, переоделся в домашнее и вышел, присев на табурет у окна. Не предлагал помощи, не задавал вопросов. Просто сидел и смотрел, как она хлопочет у печи. Его молчаливое присутствие было не давящим, а… спокойным. Петр наблюдал, как ловко она управляется с ухватами, как проворно режет хлеб и разливает щи по тарелкам. В его взгляде не было ни одобрения, ни порицания – лишь тихое, изучающее наблюдение.

Ужинали, как и завтракали, – молча. Но когда он потянулся за добавкой щей, а потом и зайчатины, Мария снова почувствовала прилив тихой радости.

Вечером, убрав со стола и вымыв посуду, она наконец-то осталась одна в своей комнате. Зажгла настенную лампу над топчаном. Дом затих. Слышно было лишь потрескивание дров в печи, мурчание Муськи под боком и редкие шаги Петра за стеной. Она достала из шкафа свою начатую вышивку – обычный рушник, на котором она выводила сложный узор из хмеля и калины, символ семьи и продолжения рода.

Иголка с красной ниткой послушно заскользила по грубому полотну. И по мере того как на ткани рождался узор, в душе Марии воцарялось незнакомое ей доселе чувство – покоя. Она была в чужом доме, с чужим, суровым мужчиной. Над ней смеялись, ее осуждали. Но здесь, сейчас, под мягкий свет лампы, в тишине, нарушаемой лишь мирными звуками спящего дома, ее давняя, казалось бы, несбыточная мечта – заниматься своим рукоделием в тишине и безопасности – вдруг обрела плоть и кровь. Это была новая, пусть и странная реальность. И в этой реальности, впервые за много лет, ей было спокойно.

Глава 4 (Петр). Некрасивая жена

Лес в конце апреля был местом противостояния между зимой и весной. Снег ещё лежал в чащах, под шапками елей, белыми пролежнями на северных склонах, но уже рыхлый, зернистый, весь в червоточинах от капели. Земля под ним была холодной, сырой, но живой – уже пахло не морозной стерильностью, а прелью, талой водой и корой.

Петр шагал по знакомой тропе к дальнему кордону, Тревожилась его лесничья душа, привыкшая читать знаки леса. Снега было мало. Слишком мало для апреля. Земля под прошлогодней листвой уже обнажалась сухими, серыми пятнами. «Будет сушь, – беззвучно констатировал он про себя. – Опасно. Травяной пал, дураки с кострами… Пожары могут быть». Он мысленно уже перебирал противопожарный инвентарь на кордоне, проверял, заполнены ли бочки водой. Предстояло много работы.

Вдруг кустарник впереди дрогнул. Петр замер, рука сама потянулась к ружью за спиной. Но это был не зверь, а… переходное состояние от зверя. Из-под сваленного буреломом дерева выскочил заяц-беляк. Но беляком его сейчас можно было назвать лишь по привычке. Зимний, ослепительно белый наряд сменился на жалкий, пегий. Клочья грязно-белой шерсти висели на серо-бурой, новой шкуре. Зверёк был некрасив, уродлив в этой линьке, и оттого казался особенно беззащитным. Заяц замер, уставившись на Петра круглыми, полными страха глазами, а затем рванул прочь, неуклюже и быстро, исчезнув в прошлогодней поросли хвоща.

«Линяет», – подумал Петр, опуская руку, и почему-то сразу вспомнил Марию.

Жена у него некрасивая. Он не был слепцом и не собирался себе врать. Это был просто факт, как факт – мало