Уроки греческого - Ган Хан
Эту историю ей рассказывали неоднократно. Тети, дяди, и даже та бесцеремонная женщина из соседнего дома: «А ведь ты могла бы и не родиться!» И это предложение твердили все, словно какое-то заклинание.
В возрасте, когда ребенок обычно еще даже не понимает, что он чувствует, она отчетливо ощущала бросающий в дрожь холод, исходящий от этого предложения. Могла бы и не родиться. Получается, жизнь не должна была ей достаться? Лишь случайность – что в глубокой мгле столкнулись разные обстоятельства и жизнь была ей дозволена? Лишь тонкий слой пенки, что ненадолго сформировался на поверхности. Как-то раз вечером, отчужденным взглядом проводив галдящих и хохочущих гостей, она пошла на задний двор, села у крыльца, сгорбившись, и смотрела, как все вокруг поглощают сумерки. Затаив дыхание и сжав плечи руками как можно сильнее, она почувствовала, как этот мир – с тоненькой, но огромной оболочкой – сжирала тьма.
Психотерапевта ее история заинтересовала. «Может, из-за этого все и началось?» – спросил он, на что она ответила: «Нет», – и продолжила копаться в воспоминаниях. Теперь она вспомнила, как сидела на краю двора под солнцепеком – тот день, когда она впервые узнала о фонемах в родном языке. Эта история тоже понравилась психотерапевту. Сложив две истории воедино, он пришел к выводу: «Может, ваша одержимость языком – настолько глубокая, что вы даже помните о той истории с матерью, – обусловлена вашим инстинктивным понимаем того, что связь между миром и языком – хрупкая? То есть неосознанно в ваших глазах язык схож с вашим восприятием мира как опасного? – Психотерапевт внимательно наблюдал за ее лицом. – Может, вы помните ваш первый сон?
Она почему-то вдруг подумала, что психотерапевт будет рассказывать о ней в своих книгах. От этой несуразной мысли ей стало неловко, и она не смогла ответить, что незадолго после того, как научилась писать, ей приснился исключительно реальный и холодный сон. Она стояла на незнакомой улице, шел снег, а мимо нее проходили безэмоциональные взрослые люди. Маленькая, она стояла посреди дороги в чужой одежде. Все. У сна не было какой-то кульминации или завершения – лишь ощущение холода. Тихая снежная улица, оглушающая своей тишиной. Незнакомые люди. Одиночество.
Пока она молчала и пыталась сосредоточиться на деталях этого сна, психотерапевт постепенно определялся с методом лечения. «Вы слишком рано поняли жизнь, и когда это произошло, у вас еще совсем не было сил существовать самостоятельно. И каждый раз, когда вам говорили, что вы могли и не родиться, вы чувствовали опасность, словно исчезнете. Однако теперь вы выросли и теперь силы на самостоятельное существование есть. Не нужно бояться, не нужно угнетать себя, не бойтесь говорить вслух, расправьте плечи и занимайте положенное вам пространство».
По советам психотерапевта всю оставшуюся жизнь нужно было превратить в борьбу – в пошаговую борьбу с самой собой, с неуверенностью в дозволенности своего существования в мире. Однако что-то в этом светлом и красивом заключении ее не устраивало, ведь она до сих пор не хочет занимать больше места, и хотя всю жизнь она прожила в страхе, ей никогда не приходило в голову, что она подавляет настоящую себя.
На пятый месяц совместной работы, когда вместо того, чтобы начать говорить громче, она перестала говорить совсем, психотерапевт был в недоумении. «Я вас понимаю, – сказал он. – Я понимаю, как сильно вы страдаете. От проигранного иска, от несвоевременной смерти родственника – это очень тяжело. Вы сильно скучаете по своему ребенку. Я понимаю. Вас наверняка одолевает ощущение, что вынести это все одной невозможно».
Она была в замешательстве от его излишне сердечной интонации. Труднее всего ей было поверить в то, что он ее понимает. И была уверена, что это не так. Незаметно вбирающая в себя все вокруг тишина окружила их двоих и ждала своей очереди.
«Нет, – написала она ровными буквами на листочке, лежавшем на столе, – все не так просто».
* * *
Когда она еще могла говорить, порой на своих собеседников она просто безучастно смотрела. Словно верила, что слова можно полностью передать взглядом: здороваться глазами, говорить «спасибо» глазами и извиняться тоже глазами. Она чувствовала, что нет более мгновенного и прямого способа связи, чем взгляд. И это был единственный способ контактировать с человеком без самого контакта.
По сравнению с взглядом язык – это в десятки раз более физическая связь. Легкие, горло, язык и губы приходят в движение, отправляя звуки сквозь воздух собеседнику. Язык сохнет, слюна наполняет рот, губы трескаются. В моменты, когда трудно вытерпеть этот физический процесс, почему-то, наоборот, хотелось сказать больше. Она говорила без жизни, присущей постоянно двигающемуся разговорному языку, – и говорила громче обычного. Чем больше люди серьезно прислушивались к ней, тем больше она осознанно начинала смеяться и разговаривать. Когда такое часто повторялось, даже в уединении ей было трудно сосредоточиться на письме.
Перед тем как перестать говорить, она была как никогда болтливой и как никогда долго ничего не писала. Так же, как ей не нравилось, как голос передается в пространство, ей было тяжело от шума, возникавшего внутри тишины от написанных ею предложений. Иногда даже до того, как она начинала писать, ее начинало подташнивать от раздумий о порядке пары слов в предложении.
Но это не могло стать причиной потери речи. Все не могло быть так просто.
* * *
δύσβατος γέ τις ό τόπος
φαίνεται καὶ ἐπίσκιος.
ἔστι γοῦν σκοτεινὸς καὶ
δυσδιερεύνητος.
Куда здесь ни посмотри,
Ступить тут некуда.
Повсюду густая тьма,
И найти что-то – трудно.
Она закопалась в раскрытую книгу, лежавшую на столе. Это был учебник с первыми половинами оригинала книги «Страна» и ее корейским переводом, чтобы можно было провести подробное сравнение. Скользнувшая по виску капля пота упала на предложение на древнегреческом. Грубая бумага набухла.
Когда она подняла голову, показалось, что до сих пор темная комната вдруг стала светлее, это привело ее в смятение. Только сейчас до ушей стал доноситься тихий разговор постоянно молчавшего за колонной мужчины средних лет и магистра крупного телосложения.
– …Ангкор-Ват. Вернулся вчера ночью. Заранее съездил в летний отпуск
