Уроки греческого - Ган Хан

Спустя пару недель в день, когда резко похолодало, я задал вам вопрос, пока вы отдыхали от работы и делали себе чай. Аккуратно, не предчувствуя никакой опасности. Искренне – как идиот.

– Вы ведь ходили на занятия по чтению по губам, можете сказать мне что-нибудь?

Внимательно проследив за моими губами, ваш взгляд столкнулся с моим. Я стал описывать все в подробностях: что мы когда-нибудь будем жить вместе и что я ослепну. И что к тому моменту, как это произойдет, нужно будет научиться говорить.

Вы не можете представить, как часто я прокручивал этот момент у себя в голове и насколько сильно мне хотелось избавиться от своей глупости в тот день. Ваше лицо похолодело, началась морось, от которой запах деревьев стал еще насыщеннее, и вы тут же выгнали меня из кладовой. Больше вы со мной не хотели видеться и уж тем более целоваться, а я никогда больше не имел возможности прильнуть к вашим развевающимися темным волосам, приятно пахнущей шее и тонкими ключицам; мои жаждущие вашего тела ладони больше никогда не проникали к вам под рубашку, чтобы прочувствовать биение сердца; вы безжалостно игнорировали мое скитание перед вашим домом с самого рассвета и со всей силы захлопнули окна кладовой, не боясь прищемить мои пальцы; и наконец, спустя несколько недель однажды ночью, когда я письмом извинился перед вами, вы ударили мне по лицу кулаком.

Это удивило не только меня, но и вас тоже. Не успев поднять упавшие на землю очки, с потекшей из носа и губ сладковатой кровью я упал вам в ноги. Дернувшись, вы толкнули меня. С горящими глазами на миг вы раскрыли губы:

– Убирайся… Сейчас же!

Этот голос. Со свистом проникающий сквозь щели в оконных рамах звук ветра зимней ночью. Звуки лобзика по металлу и поскрипывающее окно. Ваш голос.

Еле-еле на животе я дополз до вас и снова обнял ваши ноги. Вы правда не знали? Что я вас любил? Когда в непонятном мне безумии вы схватили кусок дерева и ударили им меня по лицу, я сразу же потерял сознание. Увидели ли вы тогда потекшие из моих глаз обжигающие слезы?

* * *

Глупость испортила всю ту пору и сломила меня, теперь я это вижу. Жили бы мы вместе, мне бы не нужен был ваш голос даже после того, как я ослеп бы. Пока мир постепенно исчезает, словно отлив, наша тишина бы так же постепенно становилась полной.

Спустя пару лет после того, как я вас забыл, я как-то посмотрел на солнце сквозь две кинопленки. Было страшно, поэтому вместо полудня я сделал это в шесть вечера. Глаза горели от солнца, словно на них лили кислоту, поэтому долго я смотреть не мог. И понять, что же так в вас меня притягивало, я тоже не мог. Мог только скучать по вам, по вашим ладоням, когда вы сидели рядом, и темно-синим венам, взбухающим под нежной коричневой кожей.

* * *

А теперь вы в обнимку с ребенком идете по темному собору, да?

Потом забираете коляску у охранника на входе, сажаете туда ребенка и застегиваете ему ремень. И поправляете выпавшие пряди волос перед тем, как пойти домой. Идете туда по улице, где я когда-то метался в глупости и отчаянии из стороны в сторону, – по мощеной камешками улице, устланной крохотными черными камнями. Наверное, каждый раз, когда подпрыгивает коляска, вы кладете ладонь на грудь ребенка, чтобы его успокоить? Сажаете ангела, что грустит от вашей доброты, на плечо и продолжаете медленно идти вперед…

У вас солнце заходит на семь часов позже, чем у нас.

Скоро, когда я буду через пленки смотреть на полуденное небо, вы будете еще в пятичасовой утренней темноте, и темно-синий свет, что сродни вашим венам, еще не будет пробиваться из-за небесного горизонта. Ваше сердце ритмично бьется, горящие широко раскрытые глаза иногда подрагивают под веками. Когда я ступлю в полную тьму, можно я буду вспоминать о вас без этой упрямой боли?

6

Обождите.

παῦε.

Не ждите.

μὴ παῦε.

Спросите меня.

αἴτει με.

Не спрашивайте.

μὴαἴτει μηδέν με.

Сделайте это иначе.

ἄλλως ποιήσης.

Прошу, не делайте это иначе.

μὴ αἴτει οὐδὲν αὐτόν.

Написав несколько предложений на темно-зеленой доске, он облокотился на ее край. Он не знал, что на его рубашке насыщенно голубого цвета на плече скопился порошок от мела. Начисто выбритое бледное его лицо создавало впечатление, что это молодой студент, однако глубоко запавшие щеки выдавали его возраст. Тонкие морщины пробивались у его глаз и губ, знаменуя тихое наступление старости.

7

Глаза

Когда она еще могла говорить, ее голос всегда был тихим.

У нее не было проблем ни со связками, ни с легкими – она просто не любила занимать много пространства. Каждый человек может занять столько физического пространства, сколько составляет его тело, однако голос – он простирается намного дальше. А ей идея рассеивания себя была не по душе.

В метро, на улице, в кафе или столовой – никогда она не разговаривала или не звала кого-то непринужденно громким голосом. В любом месте – может, только за исключением лекций – она была тише любого другого. Тело у нее было худощавое, но она все равно втягивала в себя плечи и сгибала спину, чтобы занимать как можно меньше места. Не то чтобы она не понимала шуток или не улыбалась, просто ее смех незаметно и тихо пробирался через ее уста.

Полуседой психотерапевт, работавший с ней, заметил это. Пытаясь по стандартной методике заглянуть в ее детство, он надеялся найти там причину такого поведения. Однако она была готова содействовать ему в этом лишь наполовину. Вместо того чтобы признаться в том, что когда-то в детстве она уже теряла голос, она делилась с ним другими, более старыми воспоминаниями.

Когда мать была беременна ею, она заболела мнимым брюшным тифом. Больше месяца она страдала от повышенной температуры и озноба и при каждом приеме пищи выпивала целую горсть таблеток. Мать характером была ее полной противоположностью – нетерпеливая, торопливая. Поэтому, когда она стала бояться за здоровье ребенка, она побежала к гинекологу и попросила сделать аборт: считала, что все эти лекарства отрицательно скажутся на ребенке.

Однако врач