Уроки греческого - Ган Хан

А внутри собора солнечный свет, словно замерев, просачивается сквозь витражи лазурного цвета. Это место, где Христос спокойно и безболезненно висит на кресте и смотрит в небо, а в воздухе легкой походкой шагают ангелы, словно они вышли прогуляться. Листы пальм насыщенного зеленого цвета добродушно раскрывают свои ладони. Святые – с волосами слегка сизого оттенка в еще более сизых одеяниях, а их лица словно излучают свет. Куда ни посмотри, в этом месте ни единого следа боли или грехов, поэтому возникает ощущение, что он языческий – собор Святого Стефана.

Одним вечером в конце лета мы с вами вместе пришли туда. Вы достали блокнот и писали мне. Писали о том, что хоть с детства вы были очень религиозной, как бы вы ни старались, вам было трудно поверить в такие необычайные места, как ад или рай. И при этом вам казалось, что существуют духи, которые по ночам бродят по темным улицам. А если они существуют, то значит, где-то есть и Бог. Было весело читать, как вы не очень логично и совсем не по-христиански верили в христианского Бога, поэтому я засмеялся и вернул ваш блокнот. Тогда же я изложил вам аргументы несуществования Бога, которые где-то прочитал:

«В нашем мире есть зло и боль, которые настигают даже невинных людей.

Бог милостив, но раз он ничего не может с этим сделать, значит, он бессилен.

А если же он не милостив и лишь всесилен, его бездействие лишь подтверждает, что он – зло.

Если же Бог и не милостив, и не всесилен, то Богом его называть нельзя.

Поэтому невозможно утверждать существование всесильного и милостивого Бога».

Вас это так сильно задело, что у вас округлились глаза. Густые брови приподнялись, ресницы и губы – дрожали, с каждым вздохом грудная клетка вздымалась. Забрав у меня ручку, вы начали быстро писать в блокноте:

«Тогда мой Бог – милостив и печален. Если для вас такая глупая аргументация звучит привлекательно, то вас когда-нибудь настигнет рок за это ошибочное суждение».

* * *

Древнегреческой логикой, которая вам тогда так сильно не понравилась, я потом себя же спрашивал – «теряя что-то, ты получаешь что-то взамен» – что же я получил, потеряв вас? Что я получу, потеряв зрение?

Висящая в пространстве сеть, по которой раскиданы ложь и правда, и в нее «просачиваются» все слабости человека – страдания, сожаления, привязанности, грусть. Аргументация, что вызволяет тезисы из этих ячеек, словно горстку аллювиального золота, всегда обречена на рисковые и сомнительные утверждения. Дерзко бросаясь ошибками, будто бы аккуратно двигаясь по узкой штанге, ты видишь сквозь сеть мудрых ответов на свои же вопросы тишину, словно темно-синюю воду. Но при этом продолжаешь вопрошать и отвечать. Два глаза в тишине, ежесекундно взвывающие к небесам, словно поток воды – они погружены в темно-синюю тишину. Почему я был столь глуп с вами? Моя любовь к вам была искренна, но сам по себе я был глуп – повлияла ли моя глупость и на ваши чувства? Я не был глуп, но неужели эта глупость, проявившаяся и в любви, стала концом всего?

τὴν ἀμαθίαν καταλυέται ἡ ἀληθεία.

Это предложение на древнегреческом в среднем залоге: «Истина рушит глупость». Действительно ли это так? Разрушая глупость, истина ведь меняется под ее влиянием. Так же будет, и когда глупость будет рушить истину, – глупость достигнет баланса, и выходит, падут они обе? Наверное, если я скажу, что когда моя глупость разрушила любовь и вместе с ней исчезла и глупость, вы посчитаете это софизмом. Голос… ваш голос, что я не забывал ни на секунду в течение этих двадцати лет. Если я скажу, что все еще люблю ваш голос, вы снова ударите по моему лицу своим твердым кулаком?

* * *

Вы говорили, что на занятиях чтения по губам в спецшколе, куда вы ходили более десяти лет, вы научились не только читать по губам, но и говорить тоже. Однажды ночью спустя некоторое время после того письменного разговора я подумал: «А что, если вы попробуете заговорить, как вас учили на занятиях?»

Тем летом я по секрету от родителей купил учебник по языку жестов на немецком и каждую ночь учился ему. Перед маленьким зеркалом, повешенным рядом со столом, я практиковал жесты примерно по часу до такой степени, что под конец у меня потели спина и подмышки. Но мне не было скучно или тяжело, совсем наоборот: это были самые сладкие в моей жизни ночи. Примерно тогда я впервые понял, что быть влюбленным значит быть одержимым. На рассвете, когда я еще даже не разомкнул веки, ваше лицо уже мелькало передо мной. А открыв глаза, я видел ваш образ, который, мерцая, вмиг отражался повсюду: на потолок, на шкаф, в окно, на улицу и в далекое небо. Думаю, даже дух мертвого человека не бывает таким вездесущим. Той летней ночью, практикуя язык жестов, в зеркале я видел отражение верхней части своего тела, но помимо него я видел ваше мелькающее лицо.

«Вы говорите со мной».

В ту ночь это предложение тогда сначала пришло мне в голову на немецком, но потом я пробормотал его вслух на родном языке.

В это мгновение я вспомнил кое о чем – о куче только что срубленных деревьев в кладовке, где вы целыми днями работали. Втайне от всех – и особенно от вашего отца – я прятался за этими деревьями, чтобы наблюдать за вами. Сколько бы я ни смотрел, как вы пилите доски пилой, подравниваете их стамеской и наждачкой, мне это никогда не надоедало. Когда ваша работа затягивалась, я тщательно разглядывал каждый угол мастерской, нюхал или трогал доски, рядами расставленные у стены для высушивания. Ароматные кедры, белые березы, едва слышный вблизи запах сосен и напоминающие ваши круглые плечи коричневые годичные кольца.

Где-то на задворках мыслей мне подумалось, что если бы вы говорили, то ваш голос бы напоминал то, как ощущаются на ощупь и как пахнут эти деревья.

Однако о вашем голосе я подумал совсем не из любопытства и своих иллюзий. Тогда мне было всего семнадцать лет – вы для меня стали первой любовью. Мне хотелось провести вместе с вами всю жизнь – казалось, что нас с вами разлучит только смерть. И поэтому мне было страшно – страшно оттого, что когда-то я ослепну и никогда больше вас не увижу, и не смогу с вами