Девоньки мои - Людмила Лаврова
– Привет!
Девочка замерла и медленно повернулась.
– Меня зовут Екатерина Ивановна, я твой лечащий врач. Давай знакомиться?
– Маша… – голосок звучал хрипло, как будто ребенок долго и сильно кричал, а потом связки так и не восстановились. Катя, конечно, не знала, что именно так оно и было.
– Скажи мне, Машенька, что тебя беспокоит? Болит что-то?
– Ничего. Меня все об этом спрашивают. Я не знаю, что сказать. У меня ничего не болит.
Катя видела, что девочка в плохом состоянии. Масса признаков говорила о том, что здоровье ее оставляет желать лучшего. Через Катины руки прошел не один детдомовский ребенок, и она знала, что крепче этих ребят еще поискать надо. Они цеплялись за жизнь так, что бывалые врачи только диву давались. Катя же давно поняла, что это происходит потому, что им просто не на кого рассчитывать, кроме себя. И там, где «домашний» ребенок начинал плакать, канючить и капризничать, детдомовские дети только стискивали зубы и гордо терпели даже на самых неприятных процедурах.
Сейчас же перед Катей лежала маленькая старушка. Когда Маша повернулась к ней, Катя невольно вздрогнула, сколько боли было в глазах этой маленькой еще девочки.
– Машенька, а давай мы договоримся? Я очень хочу, чтобы ты была здорова и счастлива. Если ты разрешишь мне помочь тебе, вместе мы сможем этого добиться.
– Я понимаю. Только я здорова. А счастлива… Разве оно бывает?
– Счастье? Конечно, бывает! Ты в этом сомневаешься?
– Я знаю, что его нет. – Маша отвернулась от Кати и, глядя в потолок, спросила. – Мне встать?
– Не нужно. Я так тебя послушаю.
Катя наклонилась к девочке и замерла. Откуда взялся этот аромат чистоты, той самой, маминой? Она невзначай принюхалась и поняла, что этот запах, такой родной и знакомый, идет именно от Маши. Как странно… Она быстро провела все манипуляции и погладила Машу по волосам, отметив, как мгновенно сжалась девочка, инстинктивно пытаясь убрать голову из-под ее ладони. Откуда было знать Кате, что это та самая девочка, что угощала ее конфетой на свадьбе, настаивая, чтобы невеста ее съела, ведь Маша выбрала для нее самую вкусную…
Что тронуло ее в это сломленной и угасающей девочке, Катя и сама тогда не поняла. Почему так захотелось обнять этого ребенка, далеко не первого и не последнего в ее практике, и не отпускать от себя, оберегая от любой несправедливости, на которую так богат этот странный и порой такой жестокий мир? Ни тогда, ни потом она не смогла бы ответить на этот вопрос, ограничившись только единственным:
– Она моя, мамочка… – на вопрос Насти, который та все-таки задала, видя, как мечется ее ребенок, пытаясь принять правильное и выверенное решение.
– А если твоя, то чего тут думать? – Настя обняла дочь. – Помнишь, что тебе Луиза сказала? Делай…
Луиза стала подругой Насти, которая, возвращая в салон свадебное платье Кати, которое та брала на прокат, неожиданно для себя осталась на кофе и поняла, что ей легко и спокойно с этой мудрой и такой открытой женщиной.
Историю Маши Катя узнала, когда оформляла на нее документы. И, позвонив Насте, сказала:
– Мамочка, Таня твоя подруга, но ни Валю, ни ее мужа я больше видеть не хочу. Если какие-то праздники или встречи, то теперь без меня. Без нас.
Настя приняла и поняла это, разом отрезав все контакты с той стороны. Татьяна болела, ей было не до встреч, а Валя обиделась, когда Настя отказалась приехать на день рождения ее сынишки.
– Да и к лучшему! – пожала плечами Настя, отложив в сторону телефон.
Следующие несколько лет всем дались непросто.
Маша, в которой страх и недоверие пустили такие глубокие корни, что Катя иногда приходила в отчаяние, привыкала очень тяжело. Катя видела, что девочке очень хочется и тепла, и ласки, но подпустить к себе кого-то близко она панически боится. Их отношения были похожи на странный танец, в котором шаг вперед сменялся несколькими шагами назад. Когда становилось совсем невмоготу, Катя ехала к Луизе, и та, перевернув на блюдце чашку и разглядев в кофейной гуще что-то, понятное только ей, снова улыбалась:
– Будет, все будет, не сомневайся даже!
И Катя ей верила, потому что очень этого хотела. Хотела так, как не желала ничего в своей жизни.
И когда Маша, в свои пятнадцать, первый раз увидев море, о котором страстно мечтала всю свою, такую еще недолгую жизнь, рассмеялась и, повернувшись к Кате, крикнула:
– Мама, мамочка, море! Какое же оно красивое! Еще лучше, чем я представляла!
Катя, которая, наконец, дождалась этого заветного и такого желанного слова, разрыдалась так, что люди, идущие по набережной, оборачивались, гадая, что же случилось. Кто-то подошел и предложил воды, а кто-то только удивленно посмотрел на эту странную женщину, которая, обнимая высокую, стройную, как тростинка, девочку, покрывала ее лицо поцелуями, приговаривая:
– Ты моя, родная, ты моя…
Наташкино счастье
– Ее опять нет дома, Алеша! Время за полночь, а она где-то шатается!
– Подружкам звонила?
– Не хочу я никуда звонить! Сколько можно позориться? На нас уже и так косо смотрят!
– Тебе важно, как на тебя смотрят, Люба, или где сейчас твой ребенок?
– Это не мой ребенок! – Люба сорвалась-таки на крик. – Это была твоя затея! Ты навязал мне эту девочку, а теперь говоришь, что она моя и я должна за нее переживать. Я не могу! Не могу, понимаешь? Я смотрю на нее и каждый раз думаю, а почему она? Почему вот это непутевое пустое создание живет, дышит, ходит, портит мне нервы, а мои девочки… – Люба разрыдалась.
– Любаша, ты себя слышишь? – Алексей снял очки и устало потер переносицу. Не первый разговор и истерика тоже не первая. Да и сколько их еще таких будет. Он встал и подошел к жене.
– Не трогай меня! – Люба скинула с плеча руку мужа. – Кому нужны твои утешения?
Алексей притянул к себе жену и обнял ее.
– Любаша, чего ты хочешь? Вернуть тебе наших детей я не могу. А Наташа… Она же не виновата в том, что их нет. Чего ты хочешь?
– Леш… Давай вернем ее? Не могу больше! Она чужая. Совершенно чужой мне ребенок.
– Люба… Она с нами уже четырнадцать лет. Какая же она чужая?
– Не моя… – Люба прижалась к мужу и спрятала лицо. – Где она может быть? Уже темно совсем. Только бы живая домой пришла!
Наталья сидела в этот момент на краешке обрыва над рекой. Где-то тихо пели сверчки, какие-то шорохи слышались то и дело в
