Плавучие гнезда - Полина Максимова

Я быстро кончил, и Соня в этот момент тоже громко застонала, но я не поверил ее стону. Вряд ли ей было хорошо, но я надеялся, что хотя бы чуть менее одиноко.

Когда я выходил из комнаты, она оставалась лежать неподвижно в той же позе.

Я направился в ванную. Там все еще была Анна. Она только что высушила голову, и ее светлые волосы лежали ровным каре. На ненакрашенном лице веснушки стали ярче. На ней был кремовый короткий шелковый халат с белым пухом на рукавах. Не знаю, слышала ли нас Анна, но она избегала моего взгляда. Она сказала, что уже закончила здесь, и вышла. Аккуратно проскочила мимо меня, стараясь на задеть.

До этого дня у нас с Соней не было секса уже много месяцев. И в наш последний раз все было примерно так же – жестко и быстро.

Тогда на Кольском ожидалась первая волна наводнений. Пока не таких экстремальных, как на юге страны, где десяткам тысяч людей пришлось оставить свои разрушенные дома. В новостях показывали, как семьи с маленькими детьми и пожилыми родственниками шли по паводковым водам, потому что не хватало техники, чтобы вывезти всех с затопленных территорий. Кто-то отказывался уезжать – им было некуда идти, у них не было денег и сил начинать жизнь на новом месте, и они оставались в собственных домах, где вода была по щиколотку, а стены постепенно плесневели. Мы часто видели кадры, как к этим людям службы спасения доставляют лекарства и продукты питания, а старики и дети хрипят и кашляют мокрым кашлем.

Теперь штормовые нагоны пришли к нам на север, поэтому мы целыми днями смотрели новости. Соня на них подсела, причем на самые обычные новости по телевизору, не из интернета. Она включала круглосуточный новостной канал, когда вставала, и засыпала тоже под новости, поставив телевизор на таймер выключения.

Нам рекомендовали не выходить из дома. Сонин университет перевел всех на дистанционное обучение, мой бар закрылся навсегда.

Больных детей на тот момент показывать по телевизору уже перестали – их переселяли в первую очередь вместе с родителями. С Кольского тоже переселили все семьи с детьми еще до начала затопления. Нам обещали, что в ближайшее время вывезут и остальных. В новостях это называли управляемым отступлением, а не эвакуацией. Потому что слово эвакуация дико пугало всех, кто живет в зоне риска. Эвакуация – это слово с красно-синими мигалками, со звуком сирены, со знаками восклицания. Отступление – это слово, после которого можно сделать паузу, остановиться, выдохнуть и подумать. Это будто всего лишь шаг назад, а не бегство.

Мы накупили консервов и засели дома. Соня поглощала маслины и сладкую кукурузу банками. Она рыдала и заталкивала в себя черные тельца маслин, похожие на жуков. Она говорила, что это все, что влезает в нее из еды, аппетита у нее в те недели не было совсем. Почти все время Соня лежала в постели и ничего не делала. Только сканировала телевизор своими стеклянными глазами, ее выражение лица было пустым, нарисованным, как у куклы. А я караулил у окна, садился так, чтобы мне было одновременно видно и двор, и Соню в кровати. Я боялся, что увижу, как вода затекает к нам во двор, но больше я боялся, что Соня сделает что-нибудь с собой.

Потом она перестала есть вообще, я заталкивал в нее размороженный хлеб-нарезку и остатки засохших крекеров, варил ей кашу на воде. Поначалу ее от этого тошнило. Ее рвало прямо на простыни, потому что вставать она не хотела. Я старался застирывать их сразу, но не всегда это получалось, потому что у нас были перебои с водой. Да, как бы странно это ни звучало, но воду у нас иногда отключали, как и электричество. Однажды, когда воды не было слишком долго и простыней чистых тоже не осталось, мы спали прямо на голом матрасе. Он был весь в пятнах и пыли, но именно он вернул Соню к жизни. Она лежала и как всегда пялилась в телик, а потом вдруг привстала, с удивлением глядя на голый матрас под собой, который заметила будто только что. Наверное, Соня поняла, в каком хаосе мы оказались, как мы все засрали. На улице не пойми что, и в квартире – полный кошмар. И как бы я ни старался, у меня у самого не было желания и сил прибирать квартиру, особенно когда думаешь, что со дня на день ее придется оставить.

Соня встала и начала прибираться.

Воду еще не дали, поэтому ни постирать, ни помыть полы она не могла, только избавиться от бардака и пропылесосить. Но все равно она встала у стола и попыталась отскрести ногтями засохшую кашу.

– Я хочу, чтобы все снова стало хорошо и чисто. Чтобы между нами все было хорошо, а в квартире – чисто, – сказала она.

Я подошел к ней, прижал ее голову к себе и поцеловал в висок. Соня повернулась ко мне, обхватила руками мою шею и стала целовать меня взасос, кусать мой язык, втягивать его как можно глубже к себе в рот. Она положила мою руку к себе в трусы. Между ног у нее было мокро, и это меня возбудило. Я снял с нее трусы, развернул к себе спиной и вошел в нее. Соня легла лицом на грязный стол, и я смотрел на ее профиль, на ее темно-карий глаз. Я прикрыл рукой ее лицо, вдавливая ее голову в столешницу, чтобы не видеть ее пустой взгляд. После секса мне ужасно хотелось помыться, но в душ было не сходить. Соня все равно отправилась в ванную. Она сказала, что будет сидеть там и ждать, пока не дадут воду, а я вышел из дома, потому что мне было плевать на все, даже если меня смоет вода.

Когда я вышел из душа, Соня уже была на кухне, снова стояла с бокалом сладкого красного вина. Волосы она не расчесала, они лежали путаной копной у нее на груди, челка отросла и падала на глаза. Соня обсуждала с Анной работу в Архангельске.

– Я была искусствоведом. Университет закрыли, первыми переселили тех, кто занимается точными науками, знаете… Чем-то полезным. А мы остались. Понятное дело, сейчас не