Другая ветвь - Еспер Вун-Сун
Было и еще кое-что, на что он обратил внимание в Берлине, пока из-за войны не стало невозможно раздобыть и соломинку для курения: как много мужчин ходят с сигарой или папиросой во рту или между указательным и средним пальцами. Время требует удовольствий. Качества. Ритуалов. Ты то, что ты пробуешь на вкус. Но еще время требует самозабвения, будто главная задача дыма — стереть твое лицо хотя бы на мгновение.
Сань хочет открыть магазин по продаже сигар в Копенгагене. Он ходит по городу и ищет подходящее помещение, но натыкается на закрытые двери официальных кабинетов, и неважно, как мало нужно платить за съем.
Он не сдается без борьбы. До самого 1920 года он продолжает подавать прошения об открытии магазина сигар, но каждый раз ему отказывают по одной причине: нужно иметь лицензию на открытие магазина. С помощью Ингеборг Сань пишет море заявлений, чтобы получить необходимую лицензию. Напрасно. Они нанимают дорогого адвоката, чтобы тот составил письмо, которое обеспечило бы им лицензию. Снова безуспешно. Они берут кредит, и Сань приходит на встречу с чиновниками с полными денег карманами. Все зря. Каждый раз он получает отказ.
Разочарование не наполняет Саня горечью. А наполняет — пророчество о журавле. Его ресторан в Берлине сожгли, потому что люди не могли отличить японца от китайца. Ему не разрешают открыть даже крошечный магазин сигар в Копенгагене. Его чай остывает, пока он сидит и смотрит на лежащую перед ним семейную фотографию из Луна-парка в Берлине. Ингеборг на ней слева на стуле с высокой спинкой, у нее на коленях Герберт, к плечу прижался Арчи. Сань стоит справа, рядом Соня и Оге. Он думает, это неслучайно, что именно тех детей, которых фотограф расположил рядом с ним, больше нет в живых.
91
Никто из них не говорит ни слова, когда они выходят из ратуши. Ингеборг выдыхает, но еще не настолько холодно, чтобы от дыхания шел пар. Сейчас середина декабря, и посреди площади у ратуши поставили большую елку. Ее охраняет мужчина в фуражке, тяжелых сапогах и длинной шинели с двумя рядами пуговиц, блестящих в размытом свете. В Европе продолжается война. Каждое Рождество Ингеборг думает о Даниэльсенах.
— Что значат «НЕТ» и «ДА»? — спрашивает Сань. Ингеборг едва сдерживает вздох, потому что думает, что он прикидывается малым дитятей или пытается посеять сомнения в праве властей в очередной раз отклонить его прошение об открытии магазина. Она смотрит на Саня одновременно нежно и твердо, но его глаза устремлены мимо нее. Ингеборг прослеживает направление его взгляда. Кучка людей собралась перед угловым зданием, в котором располагается редакция газеты «Политикен». Некоторые сошли с велосипедов. Люди спорят и запрокидывают головы. Два длиннейших полотняных плаката, на которых изображены термометры, натянуты параллельно друг другу по обе стороны полукруглых эркеров «Политикен» — от балюстрады крыши до входа в Фермерский банк на нижнем этаже. Над одним термометром написано «ДА», над другим — «НЕТ». Сразу под ними, над верхним эркером, значится: «Народное голосование о продаже островов».
Ингеборг останавливает какого-то прохожего. Речь идет о Вест-Индийских островах, говорит она потом Саню.
Ей приходится объяснить, что Дания владеет тремя островами на другом конце света и подумывает продать их США. Сент-Томас — единственный остров, название которого она помнит. Сумма, названная прохожим, была двадцать пять миллионов. Ингеборг не в силах объяснить, почему Дания владеет этими островами. Она ведь даже не имеет права голосовать. Они видят, что температура на стороне «ДА» чуть-чуть выше, чем на стороне «НЕТ». Сань медленно качает головой, словно не понимает ни черта из того, что происходит.
Термометры наводят мысли Ингеборг на его кашель. Ему стало лучше, но он еще больше похудел, а на его теле и так не было и грамма жира. Если бы они могли себе позволить, она бы отправила его к врачу. Если бы у них были деньги, они бы переехали в другую квартиру. Выше первого этажа, где светлее и суше. Птицы летят на юг с наступлением холодов. «Быть может, они летят на один из этих островов», — думает Ингеборг. Она раздумывает, не связаться ли с семьей. ДА vum НЕТ? Мужчина, которого она остановила, проголосовал против продажи островов. Дания и так стала слишком маленькой после потери Южной Ютландии. Это заколдованный круг. Он щелкнул по полю своего котелка, будто тот был той самой половиной земного шара, которую он имел в виду, когда сказал, что так они потеряют Гренландию, Фарерские острова и Исландию, ведь те тоже потребуют независимости. И все же Ингеборг чувствует, что это не только вопрос о величине страны и самоопределении нации. Речь идет о том, чтобы сохранить возможность начать другую жизнь. Поэтому у нее такое ощущение, будто она тоже должна проголосовать за то, чтобы избавиться от чего-то в себе, сама не зная, от чего именно.
— О чем ты думаешь? — спрашивает Сань.
— Что я люблю тебя, — отвечает Ингеборг, — и что ты мне очень дорог.
92
Его зовут Герберт. Это немецкое имя. Его фамилия Вун Сун. Это китайская фамилия. Мальчишки в школе на Ню Карлсбергвай называют Герберта Вун Суна немецким китайцем. Эго так ужасно и так смешно, что даже отпетые хулиганы не смогли бы придумать ничего лучше. У немецкого китайца к тому же черные волосы сверху и странные шлепанцы снизу вместо светлых волос и кожаных ботинок или деревянных башмаков. А глаза у него такие же косые, как неправильные дроби, жидкий голубиный помет, гнутые ложки и все остальное кривое и бесполезное в этом мире.
Герберт — кляйн[40] мальчик, но все равно сидит на заднем ряду в классе, где почти сорок учеников. Ему едва видно доску и трудно слушать учителя. Он быстро учит язык, но они смеются над его акцентом. Если он слишком долго не отвечает, то это только из-за его кривого желтого лица.
— Немецкий китаец спит.
— Гонконг напился спирта. Он пьян в стельку.
Герберт видит, как учитель тайком, но все же улыбается. Другой преподаватель, высокий, как башня, и мертвенно бледный, прекращает насмешки мальчишек, но у Герберта сосет под ложечкой от его взгляда. С высоты своего роста он смотрит на Герберта Вун Суна как на глупого простачка.
Это продолжается и дома, на задних дворах Вестербро. Герберт молчалив и может стать невидимкой,
