Солнце смерти - Пантелис Превелакис
– Нет! Нет! Мы захлебнемся в крови! – ответила тетя.
Я слышал ее, но не видел, и поэтому казалось, что ее голос идет из другого, неведомого нам мира. Голос, отвечавший тете, был из нашего мира. Этот голос приближал ее на мгновение к нам, но она тут же забывала о нас и отводила взгляд куда-то в пустоту. Какая-то сила будоражила глубоко ее чувства и переносила ее мысли в некий мир, войти в который тогда не сподобился никто из нас.
– Будет ли Миха́лис, сын Спифурены, мстить за брата? – спросил какой-то старик.
– Ох! Ох! – простонала тетя. – Да разве бывало когда в наших краях, чтобы убийство не повторилось в другой или в третий раз?
– Нет уж! Его мать того не допустит. Когда в дело вступает Правосудие, места мщению больше нет. Теперь твоего Левтериса судят.
– Пусть его покарают, если он виноват! А я сотру себе колени в кровь, умоляя мать убитого о прощении, изорву на себе волосы, исцарапаю себе щеки рядом с ней!
– Не знаешь ты Спифурены! – сказала одна из женщин.
– Ох, знаю я ее! Я уже слышу, как она говорит мне: «Ты задолжала нам кровь и расплатишься кровью!».
8.
На исходе следующего дня тетя сказала:
– Пойдем со мной. Хочу, чтобы ты послушал, как я буду говорить с отцом Яннисом. Это настоящий святой. Он был в монастыре Арка́ди, когда там взорвали порох и погибло шестьсот женщин и детей[14]. Налетевший смерч подхватил его, словно сухой лист, и опустил, не причинив ни малейшего вреда, прямо на черепицу церковной крыши. Он был тогда мальчиком тринадцати лет…
Я увидел, как она положила в карман своего нательного платья пистолет.
– Зачем это, тетя? Разве нас могут тронуть?
– Никогда не знаешь, что может случиться.
– И ты будешь стрелять в них?
– Христос и Матерь Божья! Это для острастки. Разве не говорила я тебе тысячу раз: тебя – камнем, а ты – хлебом!
– Тогда дай его мне.
– Нет, сынок. Тебя могут разоружить, если поймут, что пистолет не заряжен. А это – позор, хоть ты еще ребенок.
Дом старца был беден, как и наш. Двор был тоже покрыт виноградными лозами, а сам дом находился дальше внутри: хижина с антресолями над погребом вместо комнаты, кухни и печи.
Отец Яннис сидел у окна в грубо тесанном кресле, которое его тело не заполняло даже до половины. Костлявые руки лежали на поручнях, также блестевших, словно кость. Лицо его было прозрачно, словно червь-шелкопряд.
– Добро пожаловать, Русаки! Это твой племянник? Садитесь.
Тетя придвинула скамью и села. Другой скамьи не было. Старец толкнул ко мне подставку, на которую ставил ноги.
– Ах, злополучная Русаки! – сказал он со вздохом. – Что тут сказать? Ни ласка не помогла, ни суровость. Больше власти у стражника, чем у левита. Чего только я не говорил ей! А она даже рта не раскрыла. Разве только раз, когда ответила: «Волка словами не кормят». Волк! Сама так сказала.
– Что ей нужно? Чего она хочет?
– Крови!
– Бог ей судья! Моего сына осудили. Этого ей не достаточно?
– Думаешь, судит она разумом? Только проклятым обычаем руководствуется. Если я похоронил сто христиан после того, как удостоился стать священником, пятьдесят из них были убиты пулями… Только о мести и твердит: ей кажется, будто так вернет своего сына.
– И не жаль ей своего младшего, Михалиса? Если он совершит злодеяние, его посадят в тюрьму.
– О, злополучная! Кто идет на кровопролитие, вешает свой плащ в медресе (он имел в виду тюрьму). Этого требует честь.
– Будь она проклята!
– Будь она проклята! Люди изобрели ее, когда забыли заповеди Всемогущего. Ищут себе чести в ложном мире и продают душу свою.
– Скажи, отче Яннис, говорил ли ты ей, что правильно это или нет, но я буду ползать у нее в ногах, что выкрашу дверь моего дома начерно, что накрою поминальный стол по убитому? Говорил ли ты ей, что я днем и ночью оплакиваю ее молодца?
– Волка словами не насытишь! Ты ведь уже слышала ее ответ. А еще она сказала: «Зло зачинает плод и, когда придет час, рожает».
– Нужно мне быть такой, как Ханали́на, которая убила того, кто угрожал ее сыну. Вот это настоящая мать!
– Ты впадаешь в искушение, Русаки!
– Прости, отче Яннис! Ты ведь мое сердце знаешь.
– Знаю. И не боюсь за тебя. Боюсь за детей ваших, которыми овладел сатана.
– Разве ты не слыхал, что моего Левтериса оправдали? Он убил, чтобы его не убили!
– Людское правосудие очистило его. Хотя рук убийцы не омыть и всем рекам на земле.
– Ты терзаешь мне душу. Бередишь больную рану.
– На тебе вины нет.
– Разве можно быть невинным там, где пребывает виновный, отче Яннис?
– Истинно постигла это твоя невинная душа. Поэтому Спаситель и принял на себя грехи всех людей.
– Ох, с тех пор, как Он принял их на себя, грехи эти снова нагромоздились горой, вершина которой пронзила небо!
– Это нечистоты человеческие.
– Тогда так нам и надо! Почему же меч Божий не поразит нас?
– А войны? На Востоке и на Западе гремит громом Всемогущий!
– Ох, мы ведь ничто, – сокрушенно прошептала тетя.
– Ничто есть безбожник. Прими в себя Бога, и ты станешь ангелом! Ведь чем была летучая мышь до того, как стать птицей? Мышью! Но однажды она съела просфору, и по милости Божьей у нее выросли крылья.
– Что же мне делать, отче Яннис?
– Надейся! Надейся! И не теряй веры… Великий конец ожидает тебя. Это познаю я в душе моей.
В домик вошла жена отца Янниса с корзиной овощей. Она вернулась из их садика, и в глазах у нее все еще был солнечный закат.
– Ах, кого я вижу?! Это ты, Русаки? Как поживаешь, малыш?
Она поставила корзину на пол, и мы увидели, как к ней тут же подбежали два кролика и принялись жевать зеленые листья. В доме стало уютнее, Бог перестал громыхать у нас над головами.
– Мне пора, – сказала тетя. – Спасибо тебе, отче Яннис! Когда Бог спас тебя из огня, он сделал это ради нас. Доброй ночи! Хочешь еще побыть здесь, Йоргакис? Ты даже рта не раскрыл, пока мы говорили.
– Я останусь. Если старец не возражает.
– Оставайся. Дам тебе почистить несколько пригоршней бобов, потому что у нас с попадьей зубов уже нет.
Тетя задержалась у двери. Увидав, что уже стемнело, она подумала обо мне и сказала:
– Не засиживайся допоздна. А если услышишь
