Солнце смерти - Пантелис Превелакис
Однако в дни, когда внутри нее бодрствовала скорбь по убиенному, тело ее оставалось замкнутым: Мироздание омрачалось. Но стоило ей забыть о нем хотя бы на мгновение, снова взмывало ввысь солнце! Потому-то самые что ни на есть простые клички, которыми она созывала в тот день спозаранку кур, звучали для меня, словно колокол Воскресения. День начинался прекрасно.
– Хочешь, пойдем со мной за виноградом? – предложила тетя, когда я крошил хлеб в молоко.
Лучшего и желать нельзя было!
Когда мы отправились в путь, солнце поднялось уже довольно высоко, однако не жгло. Мы оставили позади сельское кладбище, прошли мимо масличных деревьев и оказались на совершенно зеленом плато, поросшем виноградом и смоковницами. Я забыл сказать, что в тот раз мы взяли с собой также Чертополоха и Белолапого, о которых тетя, пребывая в скорби, тоже совершенно забыла на несколько дней. Они почувствовали, что теперь их хозяйка на подъеме, и, исполнившись ликования, спешили полакомиться полдником: один – виноградными листьями, другой – виноградными ягодами.
– Придержи-ка его чуток, Йоргакис! За вами не угнаться! – пришлось крикнуть тете, когда она насилу усадила меня верхом на осла.
Однако Чертополох не замедлял шага, разве что только тогда, когда наклонялся понюхать свежий конский навоз.
– Видишь, что делает? Ищет вольную, выданную когда-то его семье, – совершенно серьезно сказала тетя. – Кто-то из его родственников проглотил эту бумагу, и теперь все они ищут ее среди навоза.
Я расхохотался.
– Не смейся! У них тоже есть свои причуды. Дальше он выпустит из себя жидкость в том же месте, где это делают и другие, чтобы образовалась река, в которой утонет седельщик.
Я чуть не умер со смеху. Прошло некоторое время, прежде чем мне удалось закрыть рот, но сердце продолжало трепетать само по себе. Тетя продолжила свой рассказ:
– Седло – знак их рабства. Поэтому ослы катаются по земле, чтобы разломать его, или трутся о стену, чтобы сорвать его со спины…
Чертополох поводил своими огромными ушами, словно понимая, что речь идет о нем.
– Как-нибудь скажу тебе скороговорку, чтобы ты знал, из скольких частей состоит седло.
– Ах, скажи мне ее сейчас!
– Нет, родимый, не сейчас. У меня уже сил нет поспевать за вами пешком.
Я соскочил с седла и пошел пешком, ступая с ней в ногу. Белолапый путался у нас под ногами.
– Ну, а теперь скажешь мне скороговорку?
– Стакан в корзинке, корзинка на луке́, лука на седле, седло на попоне, попона на осле, осел на лугу… А теперь скажи: «Я иду стаканкорзинкалукаседлопопонаоселлугить!».
Я ухватился за живот, потому что нутро мое едва не разорвалось от смеха. Произнести на одном дыхании такую скороговорку было для меня труднее, чем проглотить змею такой же длины.
И тетя тоже не удержалась и расхохоталась.
– Пусть это будет нам к добру! И что это на нас нашло?
Я знал, что это было: мы совсем извелись от душевной печали.
– Ох, страшный грех – то, что я делаю! – сказала сокрушенно тетя и снова стала серьезной. – Передо мной покойник, а я про то забыла.
Холодная дрожь пробежала у меня по телу. Слова тети западали в душу, непрестанно терзая ее, словно ножом.
– Смейся, Йоргакис! Ты еще ребенок. Тебе еще не скоро предстоит вырасти и взглянуть в глаза судьбе человеческой.
– Но я же теряю тебя, когда смеюсь, тетушка!
– Нет! Представь себе, что ты спишь и видишь прекрасный сон. А я сижу рядом и бодрствую. Старики спят мало!
Однако веселость моя уже пропала. Что-то смутило душу мою, а что именно, я не знал.
Мы спешились у виноградника и прилегли в тени масличного дерева. Тетя привязала Чертополоха и бросила ему пучок корма из мешка перед тем, как собрать для него виноградных листьев. Белолапого она отпустила побегать среди виноградных лоз. Я тоже решил зайти в виноградник. От земли шло теплое дыхание, проникавшее в мои короткие штаны и наполнявшее меня своей лаской. Мягкая земля слегка подрагивала под моими шагами. Я наклонился и сорвал первую попавшуюся на глаза гроздь винограда.
– Пойдем со мной, – сказала тетя. – Здесь винные ягоды, а виноград для еды находится дальше.
Виноград еще не созрел, но если попадалась полузрелая гроздь, я срывал это лакомство. Ягоды были покрыты тонкой кожицей, сизой и зеленой одновременно, с нежной мякотью и соком, который пощипывал язык, словно газировка. Тетя сказала, что это «мавроромеика». Был здесь и другой сорт винограда, значительно более сладкий, с крупными и хрустящими ягодами, сок у которых был как заячья кровь, и там, где он проливался, земля густела. Тетя сказала, что это «русе́с». Были также «разакья́», «карида́та», мускат, «авгола́та» и еще множество других сортов, но все они еще не созрели. Потом опять пошел винный сорт «лья́тика», созревающий прежде других. Здесь Белолапый попасся. Мы тоже поели от души и еще набрали полную корзину.
– Теперь ты знаешь, что такое виноградник. Давай присядем, отдохнем в тени, – сказала тетя, повела меня под яблоньку, в тени которой мы едва умещались, и протянула флягу. – Выпей. Это и есть живая вода: чувствовать жажду и пить!
– В другой раз ты говорила, что живая вода – это материнское молоко.
– А разве младенец жажды не чувствует?
Неподалеку послышались чьи-то шаги. Это был полевой сторож: с ружьем за плечами он шел из своего шалаша, который соорудил из ветвей у маслины на возвышенности. Тетя насупилась.
– Здравствуй, кира-Русаки!
Тетя посмотрела на него недоверчиво:
– Здравствуй, капитан!
Она назвала его так потому, что тот носил ружье по закону, но мне показалось, что в голосе тети звучала насмешка.
– Слышал я, что ты теперь на ножах с моей тетей Спифуреной…
– Мы еще только недолюбливаем друг друга. За ножи не взялись.
– Зато ваши дети их держат.
– Что ты хочешь сказать?
– Разве ты не знаешь, что мой двоюродный брат Михалис дал обет расправиться с твоим Левтерисом? Скоро услышим о его смерти!
– Разве так разговаривают с матерью, Андрако́с? Хлеб, который ты ел в моем доме, поднимется
