Зал ожидания: две с половиной повести в карантине - Леонид Васильевич Никитинский
⁂
Постучались минут через двадцать – сильно, но глухо, как будто коленом. Наташа взяла в руку пепельницу, подошла к двери и толкнула ее наружу, но дверь мягко стукнулась обо что-то, прежде чем она толкнула ее еще раз. На пороге стоял Виталий с двумя стаканами в руках, и коричневый пахучий коньяк еще плескался в них от удара, а маленькие глазки на его ставшем похожим на пышущий блин лице блестели.
– Виталий, вы пьяны.
– Ну и вы выпейте тоже, – сказал он, наступая и тесня Наташу в комнату. – Чтобы без комплексов. Сорок пять – баба ягодка опять. Нам же здесь еще неизвестно сколько сидеть, может, месяц. А может, мы завтра все заболеем и помрем, так надо напоследок порадоваться жизни.
– Разумно, – сказала она, уклоняясь от его попытки поцеловать ее со стаканами в руках. – Ладно, давай поговорим, только поставь коньяк на стол, а то он прольется.
– Так-то лучше. А то: «Архитектура, двести лет, Пушкин!»
Он повернулся, чтобы поставить стаканы, но тут же получил бронзовой пепельницей в висок. Ударить со всей силы Наташа не решилась, понимая, что так можно и череп ему проломить, но этого хватило, чтобы он сел на пол, щупая висок, откуда сочилась кровь.
– Это за Пушкина! – сказала она. – Не заставляй меня тебя убивать, я до сих пор сама этого никогда не делала, хотя видела не раз, а Андрюша снимал даже кадры расстрела, хотя в фильм мы это так и не решились включить. Ползи проспись!
Кажется, он был настроен еще подискутировать, но тут раздалось странное: «Good morning, we live in small way…» – Антон стоял на пороге с кочергой от камина в руках.
– Да я чё? – сказал Виталий. – Я же ей просто выпить предложил.
– Убирайся, – сказала Наташа. – Смой на кухне кровь и убирайся куда хочешь.
Тот не очень уверенно поднялся, взял со стола один из стаканов и влил содержимое в свое нутро. Потом, шатаясь, двинулся в гостиную, с грохотом упал там, но дополз наконец до дивана и затих.
– Закроем дверь, – сказала Наташа брату. – А то он там сейчас будет храпеть. Положи куда-нибудь на пол кочергу. Ты как?
– Ты знаешь, совершенно нормально, даже хорошо, – голос его все же немного дрожал, потому что и с кочергой им с Виталием проблематично было бы справиться. – Спасибо. Можно я тоже отхлебну глоток коньяку?
– Антон, не надо. Лучше смотреть на жизнь трезвыми глазами – она того стоит.
– Иногда мне приходит в голову, что лучше б совсем не родиться, – сказал брат.
– Дурак. Ты знаешь, сколько сперматозоидов за раз атакуют человеческую яйцеклетку? Сто миллионов, ученые как-то там прикинули. А выигрывает один! И это ты! У тебя на том этапе практически вообще не было шансов, а вот ты есть. Надо жить!
– Да, – сказал он. – Сейчас я тоже так думаю. А ты правда видела, как убивают?
Он сидел, чуть сгорбившись, на диване, а она в кресле у стола. Протянула руку, взяла гильзу и подула в нее – получился как будто сигнал далекого поезда, и тотчас как будто колеса под полом застучали: «Тук-тук, тук-тук…»
– Знаешь, кто меня научил так свистеть?
– Кто?
– Это довольно длинная история, – сказала она. – Ладно, слушай… Когда началась первая чеченская война, я решила, что должна на ней побывать. Это было сразу после Нового года – январь девяносто пятого. Я никому не говорила – мне только что исполнилось девятнадцать, я была еще студенткой, и, хотя уже печаталась в «Монд», никто бы меня туда, конечно, не отправил. Но у меня были какие-то деньги и оба российских паспорта: зарубежный и внутренний. Я оделась потеплей и поплоше, чтобы не выделяться, взяла паспорта, деньги, сигареты и диктофон и полетела – до Москвы, а там без проблем взяла билет на Минеральные Воды – слышала по радио «Свобода», что русские журналисты попадают в Грозный именно так.
В аэропорту Минвод надо было найти водителя с машиной, который согласился бы тебя подбросить до чего-то в Грозном. До российских войск или наоборот – как повезет, мы же не понимали, что там происходит. Такую же машину искали еще двое из «Новой газеты», которая была тогда еще никому не известна. Я их хорошо помню, мы долго еще потом переписывались. Но у них были только рубли, а они никому уже не были нужны, а у меня были доллары, я их наменяла перед отлетом на франки.
За сто долларов можно было нанять хоть танк. Какой-то то ли чеченец, то ли ингуш, я не помню, взялся довезти нас на «жигулях». Снега не было, и сразу за городом началась невообразимая грязь. По дороге я мало что запомнила: какие-то блокпосты с бетонными плитами, на каждом из них нас тормозили, но мы предъявляли паспорта и объясняли, что журналисты, едем в Грозный, и нас, как ни странно, пропускали. И везде была грязь, все было замызгано грязью, и я тоже – в своих парижских сапогах, потому что на блокпостах надо было вылезать из машины. Зато так я получалась уже почти взрослая, ничем не отличалась от остальных, там как-то никто ни от кого уже ничем не отличался.
Когда мы въехали в Грозный, мне стало так страшно, что я просто закрыла глаза. Наши «жигули» кидало из стороны в сторону – это водитель на полном ходу старался объехать воронки, но их было много, и казалось, машина вот-вот развалится. Все свистело пулями и ухало взрывами вокруг, но мы доехали до того, что называлось там «Дворец Дудаева». Это было большое здание бывшего, наверное, обкома, но почти разрушенное – окна были выбиты с обгоревшими рамами, а кое-где выворочены целые этажи, торчала арматура, и непонятно было, на чем это еще держалось. Но был один угол, который не простреливался, и там был люк в подвал, в который мы ухнули, а обратно лучше было уже не высовываться.
Мы объяснили, кто мы, и чеченцы проводили нас в большую комнату в подвале, где сидели и лежали на матрасах, кто уже не мог и сидеть, русские пленные и раненые. К ним чеченцы относились по-разному: простые солдаты – одно, а офицеры – другое. Но их даже как следует не охраняли, а мы не были пленными и могли ходить по подвалу, там можно
