Пророк. Слово победное, радостное - Евгений Евграфович Курлов

Храм осквернен. Красота поругана!..

Безумцев много. Безумцы захватили весь мир в свои руки. Загромоздили его мертвыми формами, обычаями, законами. Развратили его насилием и низкопоклонством.

Духовный образ человека опошлен. Добро и справедливость поруганы.

Храм осквернен.

Идея вечной любви святотатственно попрана. Храм любви осквернен.

За мелочными идеалами люди не видят божественно дивных форм природы, ее ярких и ласкающих красок, не слышат чарующих звуков. Ароматы цветов убивают грязными запахами.

Безумцы! Нищие, отвратительные безумцы!..

9.

Я боготворил природу. Я молился ей. Днем, лежа на сожженной зноем чахлой траве, я отдавался сказочной грезе света.

Казалось, все мое существо сливалось с ним — солнечным, ярким, нежащим!

Я растворялся в лучах, плыл к солнцу...

Ночью звезды влекли меня к себе.

Я молился им, и любил, и плакал от восторга, глядя на их спокойно святящиеся тела на фоне неба — кубовом, мрачном, застланным посередине серебристой шелковой пряжей.

А утром я встречал молодую зорю. Встречал ее, как любимую женщину — торжественную и прекрасную и венчался с ней в ярком пожаре ее сверкающих лучей.

10.

Иногда, из пустынной и гористой страны я сходил вниз, в рядом лежащую равнину, к широким полям зеленеющей ржи.

Я наблюдал, как молодая зелень пышными кустами поднималась над черной землей, как эти кусты росли, делались шире и богаче и в короткое время густой порослью закрыли землю.

Появились отдельные колосья. Потом много колосьев, ровных, тонких и чешуистых, волнующихся и льнущих друг к другу.

Нива стала приобретать серебристый оттенок.

Наступало цветение. Начиналась созидательная жизнь.

Таинство брака, нежная мелодия оплодотворения — тончайший порыв стихийной страсти — должен был коснуться миллионов молодых, в постоянном молчаливом трении соприкасающихся организмов, одних утомленных внутренней энергией, жаждущих вылить избыток накопившейся животворной силы, других — трепещущих, голодных, готовых к сладострастному восприятию ароматного излияния, настойчиво требующих обновиться...

Я давно охладел к половой страсти.

Живя чисто духовной жизнью, постоянно уходя в глубины всеобъемлющей мысли, уча и учась, я совершенно отстранил от себя физический образ женщины.

Но мир цветов, его возвышенная брачная тайна неудержимо влекли меня.

От нее веяло чарами новой, необыденной жизни, благоуханными узорами сказки, симфонией шорохов и нежнейших прикосновений.

Я слушал ее и проникал в ее глубину тонкими нервами своего существа. Сливался с ней обостренным чувством и возбужденным мозгом воспринимал ее и участвовал в ней.

Оргия

Был жаркий полдень.

Я подходил к огромному серо-зеленому ржаному полю. От него издали шел своеобразный, соломистый, пряный и сухой запах, и я видел, что небольшие струйки дыма отделялись от него.

Чем ближе я подходил к безграничной, раскаленной солнцем ниве, тем дымные струйки занимали большие пространства, поднимались выше... И вдруг, огромные клубы серого, слегка розоватого под солнечными лучами густого дыма застлали поле.

Я догадался, что это была пыльца.

В безмолвной тишине, в палящий зной, горя страстью, после долгого томительного напряжения миллионы колосьев извергали ее из себя.

Извергали потоками, и она поднималась, сильная, сверкающая, и расстилалась над нивой густым облаком и снова осаждалась вниз, где жадными, голодными рыльцами ловили ее женские цветки, изнывшие в ожидании, обезумевшие от сладких позывов...

Я пришел в поле на следующий день и опять на следующий.

Цветение продолжалось, но уже обычное, слабое. Оргия брака прошла. Энергия брачащихся упала.

12.

В пустыне было прекрасно.

Я ушел в непосредственное восприятие света, сливался с природой, думал, пел, любил и мозгом, и чувством переживал богатую, разнообразную и новую жизнь.

И только мысль о Марке, время от времени,— сначала чуть заметная и крадущаяся, как тать, потом более шумная и яркая и, наконец, несносная, неотступная, смущала мой покой.

Привязанность к ребенку оказывалась слишком сильна, его отсутствие болезненно заметно.

Где он? Что делает? Думает ли обо мне?

Эти вопросы нетерпеливо врывались в мой обособленный духовный мир, нарушали его стройность, отвлекали мою мысль, направляя ее возвышенные искания вечного в другую сторону...

Неужели — новое искушение?

Какой вздор!

Разве нельзя просто чувствовать и любить вне всяких пут и предначертаний? Каждый, самый ординарный человек, каждый зверь любит. Чем же я хуже?

И разве привязанность к другому существу — к сыну, другу, женщине — не освещена тем же огнем каким одухотворяется высшее сродство с истиной? И я не имею права?

Да. Нет... Да...

13.

Что с ним? Здоров ли он? Помнит ли обо мне?

Он, может, страдает и я, сидя здесь, не узнаю даже об этом.

Мне нужно видеть его. Я хочу слышать его разговор, чувствовать на себе взгляд его умных, преданных глаз.

Его присутствие мне необходимо.

И поздно вечером, одержимый тоской и любовью к Марку, я пошел за ним.

Я решил привести его в пустыню и вместе с ним жить здесь.

Условия жизни оказывались уже не так трудны, в особенности летом...

Казалось бы, мои побуждения были вполне естественны, так же, как и мои действия. И все-таки уходил я из пустыни с каким то странным чувством неловкости перед собой, стыда.

Точно я чему-нибудь изменял, не выполнил чего то, возложенного на меня.

Чего? Кем возложенного? С какой стати?

Провожали меня тени отшельников, схимников и монахов, те же, что встретились мне, когда я входил в пустыню.

Они долго шли за мной и смотрели мне вслед.

И, странно, на этот раз фигуры их были крупнее и значительнее.

Или, может быть, я сам стал меньше?

14.

При выходе из пустыни странное зрелище поразило меня.

На большой деревянной башне стоял силуэт среднего по размерам человека.

Судя по гордо закинутой назад голове с седыми кудрями да по безумно одухотворенным широко открытым глазам, это был пророк. Человеку хотелось, чтобы все его видели.

Но его обыкновенный, человеческий рост был недостаточен и потому, вероятно, он стал на башню и, поднявшись на носках, что то вещал миру.

И голос его был слаб. И как он ни старался повысить его — он в силу естественных условий не мог заглушить дикого крика мировой сутолоки.

Огромная, титаническая мысль одухотворяла странного человека, переоценившего все ценности, гордо становящегося по ту сторону добра и зла.

Огромная мысль стремилась наружу, не умещалась в головной клетке. И несоответствие этого колоссального интеллекта с обычными человеческими формами тела болезненно поражала.

Сверхчеловеку было тесно в человеческой оболочке.

Хрупкая, подверженная смерти и тлению, она оказывалась неподходящим для его могучего духа футляром.

И все-таки она