Пророк. Слово победное, радостное - Евгений Евграфович Курлов
Разумным указаниям он повиновался беспрекословно. За ласки и внимание платил самой верной любовью, иногда чуть-чуть не обожанием.
Чувство любви в нем было особенно сильно. Оно наполняло все его существо, светилось в прекрасных лучистых глазах, в милой улыбке, изливалось в волнах нежных и приветливых слов его поразительно ясной и мягкой речи.
Благодаря этим качествам Марка, между нами установилась самая тесная дружба.
Мне часто казалось, что не ребенок говорит со мной, а взрослый человек, и я, как взрослому, поверял ему состояние своей души, передавал свое настроение.
И он понимал меня. Понимал чувством и умом, и жил со мной одной сложной духовной жизнью.
Золотые незабвенные дни, проведенные нами вместе!
38.
Но и в уединенное жилище, время от времени, начали проникать любопытные взоры жителей поселка. Назойливые люди, соболезнующие бездельники, дети сплетни и праздности не могли помириться с тем, что возле них живет человек, открыто избегающий их общества. Живет по-своему, собственными им самим созданными интересами, не касаясь мелкой сутолоки грязного жизненного базара, не желая входить в нее, близко познавший человечество, охладевший к нему и презирающий его.
К нам сначала изредка, робко стали приходить более близкие соседи. Затем их примеру последовали и дальние.
Приходили и сидели подолгу. Осуждали простоту нашего дома. Надоедали мне советами жениться, заняться торговлей или каким-нибудь другим делом. Грубыми шутками пачкали святость моего уединения, поносили мои верования. Они наступали на меня сильной, сплошной ратью, давили меня грузной тяжестью серых масс, пользуясь тем, что я не имел смелости открыто сказать им: — уходите вон из моего жилища, раз вы не можете возвыситься до его обитателя. — Но и это едва ли помогло бы.
Наши милые одинокие вечера с Марком были отравлены, и я серьезно начал думать об удалении в пустыню.
К тому же тесные формы поселка — убогие и однообразные, его затхлый воздух, скупое солнце днем и жалкие вечерние огоньки, с такой томительной неизменной точностью загоравшиеся в обывательских окошках, как только начинало темнеть, — олицетворение будней и шаблона, символ существования рабов — опостылели мне, стесняли меня.
Я жаждал пространств, широких, огромных. Я тосковал по бесконечному...
39.
Я шел в пустыню.
Хотел взять с собой Марка, но боялся, что неизбежные лишения пустынной жизни через-чур сильно отзовутся на ребенке.
К тому же я сам не был еще знаком с этой жизнью.
Я решил, что сначала сам испытаю одинокое существование, присмотрюсь к нему, привыкну и тогда, быть может, к концу лета, возьму к себе сына.
Пока он оставался у Елены. Он любил мать и временами искал ее. И она соскучилась по нем и рада была вернуть его опять на некоторое время себе.
Тем более, что на его содержание во время моего отсутствия я передал ей деньги, которые заработал поденным трудом. Их собралось довольно много. Наша жизнь с Марком была более чем скромна.
40.
Я шел в пустыню.
Она была далеко. Мне надо было вернуться на то место, которое я уже проходил раз в жизни, когда направлялся из царственного города, где проповедывал, к себе на родину.
У большого серебристого тополя я свернул тогда на широкую дорогу.
Теперь мне предстояло идти по узкой.
Я пошел по ней.
Узкая и кривая, каменистая, с массой извилин, серая и одинокая она, казалось, не имела конца.
Я шел несколько дней.
Сначала было темно и сыро. Но, чем ближе я подходил к пустыне, тем ярче и веселее начинало светить солнце.
Воздух сделался сухим и чистым, пропитанный смолистым запахом сосны.
Вечером перед входом моим в пустыню, на безоблачном небе показалась луна.
Приветливо и мягко смотрело на меня ее огромное голое лицо и смеялось мне, и холодными лучами освещало причудливую картину пустынной страны.
Мы были одни здесь, в безбрежном пространстве — луна и я. И она казалась мне равной в своем величественном одиночестве, в своей высоте.
Я чувствовал себя легко и гордо.
Титан, полный огромных зиждительных сил, безмятежного спокойствия и всеобъемлющей любви!
Титан!
Со мной вместе шли согбенные старики, немощные, пришибленные, с телами и лицами, изнуренными безумной жестокостью и самобичеванием.
По направлению к пустыне и обратно, навстречу мне, двигались их фантастические тени — призраки давно почивших в пустыне людей.
Я заметил их и дальше, на общем ландшафте пустыни.
На прозрачных телах были следы вериг. Деревянные четки спускались некоторым из них на грудь.
Я узнал благочестивых отшельников, учителей смирения и аскетизма — столпов веры, исповедуемой миллионами людей, соединительные звенья между небом и землей.
Почему же они не вместе? Почему в разные стороны расходятся их равномерные шаги? Почему на исхудалых лицах не торжество победителей ада и смерти, а старческое убожество, недоумение и юродство? Враждой ко всему свободному и прекрасному светятся их глаза; их тела изуродованы и согнуты.
Отчего они не выпрямятся? Не сомкнутся в торжественный круг? Радостным, властным голосом не нарушат непробудного сна беспросветной ночи?
Отчего не закружатся в сверкающей сарабанде во славу творцу и создателю миров?
Такое ли воинство довлеет непобедимому!
Таковы ли должны быть тиуны всемогущего!
Уродство противно самому существу мироздания. Богатому миру органически чуждо приниженное убожество.
Как же вы, силясь прославлять творца мира, — чудной сокровищницы благоуханных цветов и ярких красок в то-же время поднимаете руку на красоту его творений.
Или вы безумцы, или прославляемый вами властелин мира — создание вашего жалкого воображения, такое же убожество, как вы сами?!
Рабы! Нищие рабы!..
Как горд, как силен казался я себе в сравнении с ними!
Они с суеверным страхом пресмыкались у ног фантастического чудовища, а я входил в пустыню, чувствуя себя сам своим господином и царем...
Полно. Не новое ли это испытание?
Но ведь истина очевидна. Да...
А может быть?
41.
С утренним солнцем печальные призраки пустыни исчезли.
ВТОРОЙ ПОЛЕТ
В пустыне
Ее даже нельзя назвать пустыней — одинокую страну гор и камня. В ней слишком мало грозного, величественного.
Гордой силе самума — царя пустынных ветров — здесь не было бы разгула.
Здесь нет и жгучего раскаленного песка, нет удушливого жара и зноя пустыни, ее ласкающей беспредельной дали.
Этот уголок — намек на пустыню. Пожалуй, больше — неудавшийся эскиз, слабое подражание,
