Безмолвие тишины - Анна Александровна Козырева

Сбегал в сад и вернулся с букетом. Из комода извлёк скатерть с вышитой когда-то мамой каймой из яркого мулине, застелил ею стол в горнице и поставил в центр глиняный горшок с крупными садовыми ромашками.

От непривычного занятия оторвала Кораблиха. Громко стукнула костяшками пальцев по стеклу и, просунувшись в открытое окно, сказала:

— Ай, мимо шла, углянь — у хате. Дай, думаю, спрошаю: отчевох-то у меня агрегат молчит?

— Какой агрегат?

— Дак сепаратор же, который сок гнать.

— Соковыжималка, что ли? — уточнил.

— Я и говорю: сепаратор сок гнать. На прошлое летось Валерик привёз. И не трогала ж яво, а он, бисяга, усё равно молчит. Заглянул бы, — и заискивающе добавила: — У долгу я, Лексей, не останусь.

Вечерело. Неяркий пасмурный день подходил к концу, и вот-вот затянут округу суровым полотном серые сумерки.

Дождь приутих, но просветов в низком опухшем небе так и не появилось, и продолжало мозгнуть: мелко-мелко лить-сеять.

Зырянов сидел за широким дощатым столом. Он тщательно вычищал въевшуюся в пластмассу плотную, замаслившуюся грязь, наросшую не за один год.

Валерик…

Они только-только приехали в расположение части, выгрузились и ещё толпились в ожидании команды возле «шишиги», когда к ним подскочил «старик» — здоровяк:

— Молодёжь! Из курских кто есть?

— Есть! Я! — Лёшка громко отозвался, выбрался через предупредительно расступившихся из середины и сразу узнал Валерку.

— Лёха! Земеля! — тот тоже признал его. Они с искренней радостью обнялись.

Широким шагом мимо пробежал капитан:

— Сержант! Не отставать!

— Вот вернусь — и мы с тобой, Лёха, это дело отметим особо! — Валерка многозначительно подмигнул и бросился догонять своих.

С гордостью Лёшка отметил, что ребята смотрели на его земляка с восхищением; и ему было приятно от заносчивой мысли, что вот этот красивый, уверенный в себе рослый парень — этакая косая сажень в плечах — теперь первая его опора и защита.

Лёшка невольно поспешил распрямить плечи, подтянуть живот, копируя уверенную боевую стать.

Он провожал Валерку восторженным взглядом, и так же по-детски восторженно смотрели ему вслед и остальные. Они видели, как Валерка быстро догнал тронувшийся с места БТР, как легко вскочил на броню, как встал картинно в рост и взмахнул им всем на прощанье рукой…

С задания Валерка не вернулся. Из них живым не вернулся никто. Всего через полчаса БТР подорвался на мине.

На той же самой «шишиге», на которой утром со станции доставили пополнение, привезли потом и то, что сумели собрать от ребят-десантников.

Лёшку, случайно увидевшего те окровавленные куски, долго выворачивало наизнанку за палаткой.

И тем же днём он невольно услыхал, как, поминая всех и вся в мат-перемат, капитан из разведроты орал какому-то растерянному полковнику:

— Кто-то же нас постоянно сдаёт! Ты-то это понимаешь?! Сдаёт с потрохами… Это же не в первый раз такое! Это же кто-то свой! Ты понимаешь — свой! Я найду этого паразита! Найду…

А вечером после отбоя тот капитан вошёл к новеньким в палатку и негромко спросил:

— Ко мне в разведроту пойдёт кто?

Кажется, напряжённая, вспугнутая тишина стояла в палатке вечность.

Всё и вся глухо затаилось в упорном молчании.

Переспрашивать капитан не стал; выждав паузу, он уже собрался выйти вон, когда Лёшка отозвался:

— Я!..

Следом, после общего вздоха облегчения, вперебой раздалось ещё несколько голосов.

В маленьком жилище старухи от сумерек становилось всё темнее и теснее, но Зырянов продолжал ковыряться в движке, ожидая, когда Кораблиха зайдёт в дом и сама включит свет.

Слышно было, как старуха хлопотала во дворе. Яро ругалась на прожорливых уток. Затем чем-то тяжёлым ухнула по дальней стене, и гулким эхом отзвук удара долго вибрировал в доме. Шаркающие шаги послышались в сенях, но и там она ещё чем-то старательно скребла и гремела.

Лёшка вслушивался в доносившиеся звуки и угадывал каждое её движение: столь привычны и знакомы были они в его жизни, в жизни его матери, в жизни этой одинокой старухи, в жизни всех тех, кто жил рядом с ним, кто жил раньше его. Привычны и неизменны.

Дверь распахнулась, и Кораблиха наконец появилась на пороге.

— Это што ж тако-то, Милостивый Осподь, и деется: совсем крыша-то прохудилась! И лиёт, и лиёт который день сряду. Спасу нету от воды. — Она стянула с ног резиновые бахилы. Сунула ноги в растоптанные вдрызг тапки. Зашаркала по полу. Заглянула из-за занавески. — А ты чё ляктричество-то не запалишь? Ай, светло? — и щёлкнула выключателем.

В маленькой горенке посветлело. С освещённых выбеленных стен молча и внимательно смотрели на него люди — чаще всего молодые и незнакомые. Среди прочих отдельно выхватил острый стремительный Валеркин взгляд.

Фотографий, теснившихся в деревянных рамках за стеклом, было много, а над столом в межоконном простенке висело старое высокое зеркало. Лёшка отражался в нём — получалось, что и он был одним из настенных портретов. Отражалась в зеркальном затуманье моментальным фото и сама хозяйка. Она села рядом. Выставилась прямо заскорузлым лицом и какое-то время беззвучно смотрела на его работу. Поинтересовалась:

— И отчевох-от яму, прости мя Осподи, не робить?

— Проводок отпаялся. Скоро заработает.

— И не трогала ж яво. Стоял сабе и стоял, а анадысь уключила: вжиг — и утих.

Старуха внимательно следила за его руками. Молчала-молчала и вдруг спросила:

— Твои-то горожане как? Малой-от, поди, и забыл папку-то?

— Это зачем же ему меня забывать? — Зырянов испуганно вздрогнул от её вопроса. Испугался того, о чём ему сейчас так прямо, в лоб, напомнили. — Не годы ж пролетели, чтоб забыть. Всего три месяца только, — и сам удивился тому, что промелькнуло уже целых три месяца. И как же он смог прожить их? — Вот поменьше работы станет — съезжу, — произнёс внезапно и для самого себя решительно и твёрдо.

— Ну-ну, — Кораблиха протянула неопределённо. И, помолчав, сказала: — А я не могу у городе жить: как тильки поеду до Клавки, так и слягу. Боюсь у их тама помереть. Да и живут оне как-то прохладно, — старуха вздохнула и осеклась, ровно высказала вслух нечто набежавшее за долгие одинокие ночи. Помолчала, но продолжила: — Дитёв шибко жалко. У суматохе и не жалеют вовсе. По утру ранёшенько, чуть свет, подняли — и кого у сад-ясли, кого у школу скинут. Вечером токо у рот напихают да у постелю: спи и носу не показывай! Так-то растёт рабёночек без мамкиной ласки. И усё бегом, усё бегом… Как на пожар какой, а остановились