Безмолвие тишины - Анна Александровна Козырева
Лёшка отметил про себя, что ещё мальчишкой слышал от Кораблихи эту историю про мебель для кролей. Это ж сколько лет прошло? Да, крепка старуха! Пусть живёт!..
Хозяйка же продолжала:
— А моя же дурёха усё равно, как дитя малое: хочу да хочу таку! Уж дюже охоча до обновок-то. Чё ни попадя, а усё надоть! И на мужика давай пенять: мол, и деньгов мало несёт у дом, и достать-то ничегох не могёт. Жалко мне яво стало, ступилась за яво: «Воровать ли чё яму идти?» Клавка у слёзы. Надоела мне ихня канитель — я домой и укатила. Дома-то я сабе хозяин-барин. А денежку-то мне, Лексей, государство сичас цельну тыщу даёт! Это когда ж такого-то и бывало? — показалось даже, что дёрнулись приспущенные вялые веки и мутные глаза горделиво заискрились.
Он невольно позавидовал вдруг ей, что живёт в своём мире и ведать не ведает о том, что и государство уже не то, и давно нет в живых любимого внука Валерика, а поседевшая тётя Клава, наезжая в деревню, выглядит намного немощнее матери.
Зырянов нажал кнопку соковыжималки: моторчик ухнул, и бешено закрутился вхолостую ершистый диск.
— Принимай работу, баб Дунь!
— Никак застучал? Ай, погодь-ка, я сичас у сад за яблочками! — и Кораблиха вывалилась за порог.
Лёшка видел в окно, как она с трудом перешла через дорогу, распластавшуюся в мутной хляби, открыла скрипучую калитку в давно заросший сад и скрылась.
Предвечернее тихое время. Вот-вот маяками запылают во всех окнах жёлтые огни.
Провожая взглядом старуху, Лёшка вдруг обнаружил, что прекратило утомительно сыпать сверху, на улице стало прозрачнее и светлей, чем ещё час назад. Появился ветер — и облака, низко застывшие над деревней, вдруг пришли в движение и ходко убегают прочь, высвобождая прояснённый купол. Открылось распогодившееся занебесье, и высветилось слабое солнце из-за расползающихся туч.
И как было не обрадоваться этой скорой и внезапной перемене! Ему хотелось на улицу, но уйти он не решался и, толкнув створки, распахнул окно настежь.
Ах, как хорошо было на улице!
Вот протащилась мимо окон повозка. Слышно было, как натужно и жарко дышала лошадь, с трудом тянувшая телегу по вязкому дорожному месиву.
Кучера разглядеть не успел; зато увидел, что в телеге на большой сумке в ярких квадратах, закутанный в огромный плащ, сидит ребёнок: поспешил развеять сходство.
Лёшка определённо решил, что прямо на днях непременно смотается в Курск. Может быть, даже завтра. А что и тянуть? Вот завтра и поедет!..
Следом, догоняя повозку, появилась женщина. Она быстро прошагала мимо окна, и сердце его мгновенно отозвалось жалостью и восторгом.
Он всё напряжённее и напряжённее смотрел ей вслед. И, ещё не осознавая до конца, что же такое произошло, то ли подумал, то ли произнёс:
— Похудела-то как…
И тут же представил себе, как войдёт сейчас она в их дом и обрадуется, что его нет. А когда он придёт, то в хате всё будет по-прежнему, будет как всегда.
И ничего никогда не будет напоминать о том, что было… Да и было ли что? И, как всегда, будут ярко и пышно цвести в палисаднике белыми и алыми граммофончиками высокие мальвы.
Яблок Кораблиха принесла полный фартук. Ещё с порога закричала:
— Лексей, а я ить запамятовала, старая, что ноне-то Яблоневый Спас! Слыхал ли когда?
— Яблочный Спас ещё Преображеньем зовут. Преображенье Господне — так по-церковному. Это я сегодня в численнике прочитал.
— Вот и я говорю: Яблоневый Спас! Усё преобразилось, усё у силу вошло… И яблочко у силе сичас — яво и исть типерь можно! Вот мы сичас и разговеемся с тобой, — и, хитро взглянув ему прямо в лицо, осторожно спросила: — Агрегат-от спробуем умеете, ал и домой побегишь?
— Давай, баб Дунь, режь яблоки!
— Накось! — чёрной от старости, дрожащей рукой она протягивала ему яблоки кусочками.
Мотор взвыл, и бешено закрутился диск. Яблоки только: вжиг-вжиг — и исчезали под прессом молниеносно.
Плотная, пенистая, ароматная струя брызнула в банку…
Повесть о Николае-воине
I
Впервые Николку к дядьке Игнату привозили очень-очень давно, и помнить тот приезд по малости возраста он, конечно же, не мог, потому-то сейчас десятилетнему мальчику было внове не только всё вокруг, но и сам хозяин незнакомого жилища вызывал особый интерес.
Во-первых, требовалось понять само определение места, где обитал Игнат в полном одиночестве, — лесной кордон.
Вот стоит на поляне бревенчатый ладный дом, огороженный по периметру длинными пряслами из жердей со всех четырёх сторон, со всеми, как положено по надобности и сельскому быту, хозяйственными, плетёнными из ивняка постройками. Во дворе колодец с цинковым ведром на железной цепи, накрепко прибитой гвоздями к скрипучему вороту, а вокруг — плотной стеной нависает лес. Лес пугает и манит — это второе, что требовалось Николке осмыслить.
Лесу тому Игнат хозяин. Он — лесник, и с ним мальчику предстояло за короткое время месячного обитания тут сойтись. Это было — в-третьих, и, возможно, самое главное.
За живность на кордоне, как успел доложить дядька дорогой, когда вёз дорогих гостей от железнодорожной станции, у него числятся лохматый пёс Трезор — беспородный, но характера нравного, охотничьего и свободолюбивого, да старый жеребец по незамысловатой кличке Серко.
— Ни пернатых у меня, ни бодатых. А зачем? Я больше охотой живу, — объяснил он своему давнему другу-однополчанину, то есть Николкиному папе, и тут
